Огромный черный ворон взмахнул крыльями, опустился на лицо монаха и каркнул три раза. Норвежцы оскалились, словно волки, радуясь тому, что черный потрошитель, служащий Одину, принял их подношение.
Ночь выдалась безлунной. Она принадлежала лесным тварям, духам и еще более могущественным созданиям. Говорят, что в такие ночи боги принимают человеческое обличье и бродят среди нас неузнанными. Якобы сам Один, Отец всех, порой странствует по миру в поисках знаний, наблюдает за деяниями великих воинов. Возможно, им предстоит сразиться за него в Рагнароке, последней битве, которая грядет на исходе дней.
Костров мы не разводили, о чем я сожалел. Ведь огонь отпугнул бы опасность, которая, как я чувствовал, таилась в черном лесу. Не было и песен о быстрых кораблях, рассекающих волны, и врагах, сраженных в боях. Мы молча сидели под густыми ветвями древнего ясеня, корявый ствол которого был обвит какой-то сладко пахнущей травой. Я черпал силы у векового дерева, надеялся, что ясень предупредит злобных ночных духов о том, кто из нас изменник, нарушивший клятву, а кого, наоборот, предали.
* * *
На следующий день мы так и не встретили людей олдермена Эльдреда. У меня мелькнула мысль, не солгал ли отец Эгфрит, когда сказал, что мы уже у самых границ Уэссекса. Быть может, монах рассчитывал, что Глум отбросит осторожность и даст возможность Сигурду и Маугеру настигнуть нас. Или же он просто ошибался. Так или иначе, но я сообразил, что мы отклонились на запад гораздо дальше, чем было нужно. Продираясь через густые заросли, человек, совершенно естественно, выбирает самую легкую дорогу. Со временем это начинает сказываться. Мы сбились с пути.
— Напрасно ты убил этого маленького вонючего ублюдка, — проворчал Торгильс на следующий день, когда скандинавы наконец позволили нам напиться из журчащего ручья.
Мне уже начинало казаться, что даже кости у меня высохли, как старые палки.
— Этот христианин был единственным, кто знал эту землю. Мы заблудились, кузен.
— Если ты еще раз поставишь под сомнение мои действия, свиной член, то я брошу тебя здесь одного, — отрезал Глум и с хлюпаньем выпил воду из пригоршни.
Верзила Торлейк молча наполнял бурдюк. Глум заставил нас идти всю ночь. В темноте мы заблудились.
Когда взошло солнце, Глум понял, что почти всю ночь вел нас на запад. Ближе к вечеру мы выбрались на поляну, усыпанную камнями. Когда солнце скользнуло за непрерывную цепь холмов, Торгильс заметил убогую пастушью хижину. Она стояла высоко на скале, где вяз, ясень и дуб уступили место дроку и вереску.
Великан Торлейк покачал головой, отчего заплясали его светлые косы.
— Нам нужно оставаться среди деревьев, кузен. Так безопаснее. — Он указал копьем на хижину, погружавшуюся в густую тень по мере того, как солнце клонилось к западу. — Если мы поднимемся туда, то нас станет видно на многие мили вокруг.
— Кто нас здесь увидит, кузен? Зайцы и барсуки? — Торгильс обвел рукой окрестные холмы, заросшие лесом, и презрительно усмехнулся. — В кои-то веки мне хочется выспаться под крышей. — Он поморщился, сплел руки за спиной и потянулся. — У меня ноет все тело.
— А я сейчас предпочту хороший сон смазливой молоденькой шлюшке, — хмуро проворчал Глум. — Ты видел того жирного долбаного ворона, Торлейк. — Он изогнул брови. — Старый Асгот сказал бы, что это добрый знак. Я говорю то же самое.
Торгильс кивнул, положил руку на плечо Торлейку и заявил:
— Один благоволит дерзким. Он с нами, кузен. Его радует то, что мы скоро возвратимся в родные края с английским серебром и прославим его, Торлейк. — Он оглянулся на Глума, гордо стиснувшего рукоятку меча. — Как это должен был бы сделать Сигурд.
Торлейк снял со спины круглый щит и взял его в руку, готовый отразить удар. Мы стали подниматься по неглубокой расселине, не тронутой лучами солнца, к хижине, которая должна была стать нашим укрытием на эту ночь. О валлийцах никто не вспомнил.
* * *
Торлейк вышел из хижины по малой нужде, тут же ворвался обратно и навалился на старую дверь.
— Глум, там люди! — прошептал он. — Или волки.
При слабом огоньке сального светильника я увидел страх, вспыхнувший в глазах Глума. Он решил, что Сигурд нашел нас.
— Что ты там увидел, кузен? — прорычал изменник, поднялся и взял свой круглый щит, прислоненный к стене хижины.
Легкий ветерок со свистом врывался в щели между досками, откуда вывалилась растрескавшаяся замазка. Кинетрит зябко поежилась и передвинулась ближе к Веохстану.
— Там темно, как в заднице сарацина. Я ничего не увидел дальше своего члена, — сказал Торлейк, нахлобучивая шлем. — Но они там, это точно. Им известно, что мы здесь. Видит Тир, я едва не помочился на одного из них.
Он расправил широченные плечи и схватил копье.
— Ненавижу эту землю! — пробормотал Глум, тоже хватаясь за копье.
Через считаные мгновения трое норвежцев были вооружены и готовы к бою. В кольчугах и шлемах, с копьями и круглыми щитами с железными накладками, покрытыми вмятинами и зазубринами, они были похожи на угрюмых богов войны.
— Глум, дай нам оружие, — сказал я, поднимаясь на ноги и протягивая стянутые веревкой запястья. — Мы будем сражаться вместе с вами.
Глум устремил на меня взгляд черных глаз, и мне показалось, что он собрался меня убить. Но кормчий «Лосиного фьорда» разрезал путы и протянул мне копье. Этот предатель оставался скандинавским воином и потому не мог отказать мне в месте в Валгалле, где я пил бы мед среди тех, кто пал в битве.
Я оглянулся на англичанина Веохстана.
— Только ты, Ворон, — сказал Глум, повернулся ко мне спиной и направился к двери.
В этот момент я мог бы убить изменника, пронзить его же собственным копьем. Но я тоже был скандинавом. Мой бог наблюдал за мной.
Глум пинком распахнул дверь настежь. Мы вчетвером вышли в темноту. Там ничего не было. Ни звуков, ни силуэтов, движущихся подобно духам, лишь заросли дрока, отражающие скудный свет, ласкающий землю в эту ночь.
Торгильс рассмеялся, повернулся к Торлейку и воскликнул:
— Ты испугался собственного члена, здоровенный ублюдок!
Тотчас же раздался глухой стук. Торгильс крякнул и пошатнулся. В его груди торчала стрела. Мне показалось, что вереск внезапно вскочил и с криками набросился на нас, но чавкающий удар меча Глума, нашедшего цель, сообщил нам, что наши враги состояли из плоти и крови. Их можно было убивать. Торлейк и Торгильс метнули копья, вскинули щиты и принялись размахивать длинными мечами, встречая каждый удачный удар торжествующими криками.
Жажда битвы опьянила меня. Я ринулся вперед с копьем наперевес и вонзил его в чье-то плечо. Мои глаза быстро привыкли к темноте. Я увидел негодяев такими, какими они были. На нас наседали жилистые воины с перепачканными грязью лицами, грубыми мечами и маленькими черными щитами. Двое навалились на Торлейка. Они рычали как собаки, раздирали его когтями и железом. Глум разрубил врага от плеча до бедра, взревел, но его меч застрял в теле, и двое воинов с черными от грязи лицами пронзили его копьями. Глум закричал от боли. Я развернулся, бросился в хижину, где в темном углу ждали конца связанные Веохстан и Кинетрит, и перерезал веревки наконечником копья.
