как выразился один собирательный персонаж. Во имя этого грядущего прорубаются пути в сердцевину вещи и во вселенную. Теперь открывалась дверь в прошлое, способное, быть может, научить кратчайшему пути в будущее. Картина грозного видéния, которой мракобесы век за веком стращали друг друга, на поверку оказалась остроумным шифром.
Узник стал беседовать со священником и лишний раз убедился в силе знания и убожестве шлаков умственной жизни. Со временем ему позволили читать по-настоящему и писать. Всё прояснялось. История из соляной кашицы превращалась в блестящий кристалл. Торжествовал порядок. Человечество меньше, чем за две тысячи лет, пробежало от каменной дикости до него, запертого, но по-прежнему познающего мир. И вот уже он, сидя в камере, выдумывает полёт на луну, что получается почему-то куда скучнее многословных выкладок, уничтожающих басни об Иудее и Риме.
Как счастливы те, кто может выглянуть на луну, когда вздумается, кому видимо целое небо, а не обрезок в окошке камеры, кто видит мир, а не одни пожелтелые книги и не тетрадные страницы, покрытые каракулями! Много ли напишешь от руки, когда мысль так сложна и разрастается во все стороны? Что понимают в жизни университетские сказочники, которые плетут о бардах, сочинявших в уме илиады? о писцах, перебелявших тома каллиграфическим почерком? о рабах, тесавших камень бронзой? о воинах, разводивших в пустыне костры без дров и спичек? о городах на голом каменье? о философах, невесть кому нужных, когда лопата и сапоги нужнее? наконец, о ничтожестве и тупости, что раз от раза приходят на смену великолепию людей и вещей? Чушь! Единожды достигнутое уже не утрачивается. Примитивное не приходит на смену сложному, гениальное не вытесняется идиотским. Поумнев, человечество более не глупеет. Мы сражались не столько за справедливую власть над чёрной землей и чёрными фабриками, сколько за всеблагий свет, за прогресс, и наши жертвы не были напрасны! С каждым нашим вздохом подымается в гору проклятый Сизифов камень и никогда уже не сорвётся вниз! История всего человечества куда разумнее и добрее, чем наша собственная судьба, и мы страдаем, чтобы никто и никогда больше не страдал...
Но история оказалась, по правде говоря, редкой дрянью, зато судьба смилосердничала. Империя дала трещину - по мненью прогрессивных потомков, запоздалую и неспособную выпустить достаточно пара, чтобы предотвратить катастрофу. Постаревший узник вывалился наружу со своими самодельными томами, где было много добропорядочной посредственности и неблагонадёжной (то есть модной) экстравагантности.
Затем прогремел долгожданный взрыв - быть может, и необязательный, избежный, но радетелей прогресса, верноподданных солнца, вожделевших нагой свободы, поначалу порадовавший, швырнув им на сердце охапку подснежников... Империя с грохотом рассыпалась и с хрустом собралась во что-то непонятное. Он занимался делом, множеством дел, а между делами продолжал писать, печататься и беззлобно браниться.
Итак, Рим - это Византия. Древняя Греция - это Византия при крестоносцах. Возрождение - это Зарождение. О христианстве слабонервным клерикалам читать вообще не следует (но где их скоро найдёшь, клерикалов?). Древние цивилизации понадобились антикварам и мадам Блаватской для денег.
Потом разные художества перестали одобряться. Он, словно пчёлки, бесхитростно воспетые дамой Тэффи, трудился и ждал, когда же будут напечатаны последние тома, но так и не дождался. Его звали Николай Морозов, а жертву - Александр Освободитель.
Время шло, и трещины побежали уже по непонятному новообразованию. В мыслящих кругах распространялась болезнь под тропическим названием "ажажа" и другие, сходные по симптомам.
Про него вспомнили. Его идеи были подхвачены и перепроверены в том эренбурговском духе, когда пьяный вновь и вновь сам себе показывает фокус, удивляется и долго простодушно смеётся. Византийцы превратились в австрийцев, австрийцы - в русских, русские - в ордынцев. Затем оказалось, что земля начинается от Кремля, Испания и Китай - в принципе, одно и то же царство, а потрясения Реформации, опричнины и Смуты подозрительно похожи на бучу, разразившуюся в Варшавском договоре и братских республиках.
Что самое удивительное, мало кто прочувствовал злободневность обновлённой теории. Одним, кому было до слёз обидно за державу, больше по душе приходились менее затянутые и более смачные сочинения, а людей, способных вникнуть в графики (включая и самих теоретиков), уже ничто, кроме изящества построений, не занимало. Без сомнения, тогда ещё водились люди, способные пыл гнева объединить со страстью к точному знанию, но большей их части за державу и за себя оказалось обидно аж до инфаркта...
* * *
- Ой, Анатолий Григорьевич! Ой, Виктор Петрович! - пожал обоим руки Иван Васильевич Русскин, директор Института семантики и эпистемологии, нежный человек с блаженной улыбкой, но тяжеловатый в административном смысле. - На обсуждении берите слово!
- Мне тема не близка... - признался Рябинович.
- А я совсем не поклонник, - предупредил Беспамятных. - Боюсь, как бы кого не обидеть.
- Говорите, говорите, вам всегда найдётся, что сказать!.. - закапал сиропом Русскин.
Оба не прочь были выступить после докладов. Рябинович полагал, что вопросы и выводы по теме у него образуются. У Беспамятных кое-какие мысли давно имелись - правда, он их подзабыл, но, послушав, сразу бы вспомнил. Друзья любили всякие аномалии, феномены и загадки с тех самых пор, когда поняли, что всё из ряда вон выходящее, габаритное, острое, фактурное и непредсказуемое стало неразрешимым дефицитом. На втором этаже, в Институте резонансной конфабулионики Рябинович создал тогда неформальный, но весьма популярный семинар, где можно было узнать и поспорить об ошарашивающих событиях и ошеломляющих гипотезах (в том числе, не попадавших на страницы "Антологии таинственных случаев" или рубрики "Удивительное рядом" журнала "Инженер и человек").
О вкусах не спорили, ставили всякие сообщения - и такие, к которым относились априорно скептически. Но даже о неправдоподобных вещах интересно было послушать и поговорить. Как ни странно, никакие силы открыто не вмешивались в дела семинара, но однажды из стола Рябиновича исчез толстенный, лет семь собиравшийся том протоколов. К счастью, вскоре за тем неприятности такого рода и вовсе прекратились - как оказалось, ибо наставало время иных неприятностей, и по справедливости от богов требовалось хоть какое-то послабление. Воспользовавшись оным, Анатолий Григорьевич и Виктор Петрович учредили Советское добровольное общество по признанию аномальных явлений, засветившееся в телепередаче "Необъявленный визит", выпустившее четыре сборника "Там, за гранью", переименовавшееся в Рутенское, учредившее газету "Новые небеса" и ввиду естественной убыли членов давно уже сдавшее дела бородатой молодёжи из общества "Косморама". "Новые небеса" по-прежнему выходили и продавались даже в метро, но заправляли ими чужие и лихие люди. Беспамятных в такие "Небеса" и заглядывать брезговал, а Рябинович (только для денег) писал туда (под псевдонимом Ярослав Чивонибин) исторические статейки, ужимая старинные, знакомые наизусть публикации из "Антологии таинственных случаев". Правда, в изданиях
