а несколько раньше, Хошимин Степанович подвергнул свои научные взгляды ревизии.
- Что мы имеем исконно хорошего среди всего наносного плохого? - вопрошал Хошимин Степанович. - Мы имеем вековую мечту нашего народа об Орде... Что значит "ис-конно"? Значит "из конных", то есть из ордынцев, конных наших воинов, защитников. Недаром для атлантистов "щит" - ругательство. Боятся они наших щитов - славянских, то есть каких? Славных, правильно. У них там БАКТ(е)ряне, МИД(л)яне - людишки мелкие или средние, как картошка. Понятно, да? А мы СЛАВяне. А что значит "наносное"? Кто-то, я слышу, говорит "привнесённое". Так, да не так. Если "ис-конное" - это ездить самим оконь, одвуоконь, со щитом, то "на-носное" - это носить-таскать, не перетаскать на себе. Опять же, что такое "кур-носый"? Скажут, носом не вышел, обидно. А это славянский свободный человек, он больше одной куры в руках не носит, ему не нужно, он человек оконный...
- Пожалуйста, по существу! - сдержанно указал терпимый Бляхер.
Хошимин Степанович поправил галстучек под бородой (по другой версии он был без бороды и в водолазке, но ни Беспамятных, ни Рябинович опять не запомнили, как он выглядел, и признавали, что Кудесник разом похож на сотню себе подобных) и перешёл к основному по теме "ЧХ и ис-коренение ордынского нас-ледия". Зал оживился. Основная публика словно лимон куснула или почуяла, что отсидела ногу. Зато кольчужная молодёжь и красивые женщины перестали втыкать в телефоны.
- Что такое "нас-ледие", "нас-ледство"? - спрашивал Хошимин Степанович. - Это кем внедрённый термин? Теми, кто хочет, чтобы наше всё истаяло, как лёд. С корнями. Отсюда и нападки атлантистов-гольфстримщиков на вечную мерзлоту. Им не нравится славянский лёд, который не тает. Они даже слово какое придумали? "Мерз-лота". Мерзко им. А что им по нраву? Так называемая европейская зима, как в Нью-Йорке, с дождиком.
- Как в Майами! - крикнула с места красивая женщина.
- А вот майя-первомайя с нашими славянскими пирамидами трогать не надо! - строго сказал Хошимин Степанович. - Я тут в прошлый раз уже рассказывал, как ордынские, славянские памятники прямо здесь, в двух шагах разрушали пособники гольфстримщиков во главе с самозванцем Львом Троцким, то есть Царём Троицы, который на самом деле кто? Брон-штейн, то есть камень-защита, как бы антоним, негатив нашего славянского щита. Деревянного щита, который романовские немцы-историки, что подделали нашу историю, любили называть червлёным. То есть каким? Червяками источенным. Опять же, что они подделали? Скажете, летописи? Не было до романо-немецкого завоевания никаких летописей, будь они прокляты! Были славянские веды, славяно-веды. А стали лето-пúси.
Беспамятных и Рябинович совершенно точно помнили, что в прошлый раз Кудесник рассказывал, как большевики, выразители чаяний ордынского большинства, после победы над романо-германскими интервентами построили на Кулишках новую столицу, и лишь тридцать лет спустя Городу придумали 800-летнюю историю.
Однако Хошимин Степанович, видимо, понял, что не там искал ордынское начало.
- Вот, как я уже сказал, советский герб - слева молот, справа серп... - на доске с краю от кафедры покорно высветился заваленный набок земшар с пшенично-кумачовой гирляндой. - Что мы на нём видим? Землю. А ещё? Солнце. А ещё? Красную звезду мы видим! Это что? Это Марс кровосмесителя Богданова, который провокатор Малиновский, разработавший впротивовес народной самоорганизации в Орду немецкую теорию военного коммунизма...
Беспамятных с Рябиновичем почувствовали потребность возразить, что основателя института переливания крови большевика Богданова-Малиновского никак нельзя назвать кровосмесителем, что провокатором его товарищи записали совсем другого Малиновского, меньшевика, и теорию военного коммунизма разработал вообще третий... Даже Русскин и Бляхер, ко многому привычные, начали напряжённо перешёптываться.
- Пшено! Гнать его нужно! - сказал седогривый. - Мы такую лабуду слушать не подписывались.
- Так что же хотели сказать нам этим гербом большевистские красноатлантисты? - вопросил Хошимин Степанович.
Слушатель инженерно-технической породы весьма отчётливо произнёс:
- Поставить бы тебя, власовца, к стенке...
- Они почему поставили Марс над Землёй? - продолжал Хошимин Степанович. - Они как бы хотели нам сказать: "Светит незнакомая звезда"! Мы-то знаем, какой литературный власовец написал: "На пыльных тропинках далёких планет останутся наши следы"!
Теперь инженерно-технический слушатель согласился:
- Знаем! Солженицын!
Сдобный с кривоватой улыбкой посоветовал Кудеснику:
- Вы, голубчик, пожалуйста, вернитесь на землю!
Под самым ухом профессора льдистый голос негромко изрек:
- Он меня утомляет...
Профессор осторожно глянул на Мстислава Сергеевича. Тот сидел неподвижно, уставившись на кафедру, но Беспамятных краем глаза уловил смыкание губ и движение пальцев вокруг шпинели.
- Этой элите, - второе слово Кудесник выговорил, вертя презрительно конечностью, - нужно было, чтобы мы, значит, были оторваны от дома. Не снова, а всегда. И таскались бы от звезды до звезды, чтоб Землю испанским крестьянам отдать. В первых изданиях слово "Земля", если кто не знает, печатали с большой буквы, а потом Сталин это дело прекратил. То есть элита посмеялась над вековой мечтой народа, который скинул романо-немецкий царизм зачем? Чтобы восстановить Орду. Зачем? Чтобы жить на своей земле оконь, а лучше двуоконь, а не безлошадником. А эта элита подсунула ему мечту о Японии рабочих и крестьян. И красную звезду. А могла бы ещё голубую.
- Расстрелять бы тебя, власовца, вместе с Солженицыным! - вновь довольно громко произнёс технический слушатель.
Однако Хошимин Степанович только-только раскочегарился:
- А почему дальше, когда, извините за выражение, была похерачена, от слова "перечёркивать", вековая народная мечта о конной и оружной славянской Орде и были убиты Григорьев, Миронов, Махно и другие атаманы-молодцы, когда огромные народные деньги были вбуханы от Японии до Англии, эта элита стала кликать Марс уже не красной, а всего-навсего оранжевой планетой? Потому что эта элита была не ордынской, не большевистской по форме - а романоменьшевистской по содержанию! Земля под народными ногами должна была скакать красным петухом, чтобы покой нам только снился. А этой элите - для себя и своих детей - нужна была не горячая красная звезда первопроходцев, а теплопрохладная оранжевая планета. Это была антиэлита, или, иначе говоря, а-элита!
Экран с советским гербом погас, а за спиною Хошимина Степановича появился давешний крепыш в распёртом мышцами костюме. Он завернул Кудеснику руку, и оба исчезли за экраном.
- Красно-коричневый Шариков! - выговорил Бляхер, отдышавшись - похоже, от речей Кудесника ему стало нехорошо.
Иван Васильевич Русскин, и сам заметно протрепетавшийся, объявил по-свойски, успокаивая всех:
- Мы его исключаем из числа приличных людей...
Сдобный, незаметно утекший во время конфуза, вернулся за стол президиума и отломил коллегам по валидолине.
С пыхтением и скрыпом через вполне свободный проход к кафедре протолкался Андрюша Сахаров, бляхеровский аспирант, которого Бляхер с гордостью величал третьим академиком Сахаровым, а многие другие за глаза называли попросту Диабетом. Эти многие недолюбливали Андрюшу не за душевные
