вроде "Пролетарской правды" или "Федеральной почвы" и кое-где на телевидении о Добровольном обществе ещё не совсем забыли, и друзей привлекали высказаться, если нужен был комментарий не про порчу и сглаз, а по чему-нибудь старомодно-аномальному.
А уж высказаться при случае умели оба, читали славно и в спорах поднаторели. Виктор Петрович в жизни был прям и громогласен, а лекции читал немного сбивчиво, порою оговариваясь или вставляя "так сказать", которого не с кафедры от него никогда не слыхали, но в родной Академии недр и залежей слыл одним из лучших лекторов, ибо знал, о чём говорит. А доцент Рябинович в обычной жизни высказывался негромко и будто с некоторым сомнением, зато рокочущие лекции выдавал цицеронисто, словно ростом при этом равняясь с Беспамятных. "Как с броневика!" - говорили о нём когда-то, хоть ему такое сравнение было не по нутру. "Да ну, страшный был человек..." - отвечал он порою тем, кому доверял (раз или два серьёзно ошибившись).
При этом на семинарах никогда не случалось неразрешимых ссор, и даже посрамлённые в невежестве и лжи уходили с них довольными компанией. Если, конечно, не считать прошлогоднего инцидента с Хошимином Степановичем Кудесником, приехавшим из Салогорска доказывать, что Город построили большевики, и нарвавшимся на правнука одного из архитекторов добезцарёвой эпохи. Да и не в Рябиновиче была причина, и не в широкоплечем потомке (вопреки полуспортивному стилю он оказался приятнейшим молодым человеком, переводчиком; правда, военным). Напросился на выведение за шкирман сам тошнотворный Хошимин Степанович, происходивший из особого штамма людей. Такие вмешиваются в дело, с которого даже нечего украсть, и потому начальством оставленное для простых смертных, и безвозмездно губят его.
* * *
- Радикальное средство от скуки -
Ваш мотор, небольшой ландоле.
Я люблю ваши смуглые руки
На эмалевом белом руле...
- читала в кружке посреди коридора высокая и крепкая крашеная блондинка - Иветта. Расписная газовая хламида и облегающие штаны были совсем не для зимней улицы, даже если скрыть их под шубой, но убийственные туфли выдавали, что сама Иветта за руль не садится.
Виктор Петрович, не перебивая, поцеловал Иветте загорелую руку. Ногти её, как и волосы, были цвета слоновой кости, а сильная рука, унизанная золотом, уже немного заморщинилась, как нежная черепашья шея - это было видно и в сумраке институтского коридора, освещённого только жёлтыми лампами из зала и сероватой полоской зимнего подвечерья из двери отдалённого кабинета. Иветтина интеллектуальная подруга, встав на цыпочки, первая чмокнула Витю в щёку, а затем, опустившись на каблуки, сердечно потурзучила Толю.
Рядом тёрлись: директор Иван Васильевич Русскин, его зам по международным связям и финхозчасти - короче, по всему вкусному - педагогический академик Сдобный, дюжий и неспешный, - и другой заместитель, вертлявый Бляхер, известный либерал и человек до крайности авторитарный, в прошлом году нашумевший проектом срочного перевода русского языка на латиницу, за что был в телеэфире (кажется, даже прямом) обруган самим Честертоном Геваркяном. Иван Васильевич перешёптывался с кем-то в сумраке, остальные слушали с комплиментарной улыбкой.
Седогривый, ростом с Иветтой вровень, подхватил артистическим баритоном:
- Я медлила, включивши зажиганье,
Куда поехать -ночь была шикарна...
Дрожал капот, как нервная борзая.
Дрожало тело - ночь зажгла вокзалы...
Он был не без приятности, но недостаточно лощён для неё, имевшей, кстати, кое-какие основания чувствовать себя здесь по-хозяйски. Видимо, кружок начался с того, что седогривый решил обиходить Иветту, явившуюся с подругой посидеть на умном.
Иветта, не слишком подкованная в поэзии, дослушала и хохотнула.
Некто помоложе, пониже, с бородкой (на прошлой конференции - по Толкину - читавший доклад о безрелигиозности сеттинга Средиземья), сказал, что у того же автора найдутся гораздо более важные и актуальные мысли, и прочёл задорно - будто, не сняв пиджачка, швырялся камнями в стекло:
- Понятно, бог был невидим.
Только треугольная чайка
Замерла в центре неба,
Белая и тяжело дышащая, -
Как белые плавки бога.
Седогривый сверху стукнул бородатого по плечу, то ли одобряя, то ли напротив - порою так отвечают на ядрёный анекдот, рассмеявшись и устыдившись. Иветта бородатого не одобрила, зато Бляхер одобрил явно, Сдобный скорее одобрил, и один худощавый, долговязый, в чёрном в обтяжку, решил подхватить чужой успех:
- Марсиане в застенках Генштаба
И содействуют следствию слабо,
И коверкают русский язык:
"Вы в мечту вековую не верьте,
Нет на Марсе ничто, кроме смерти,
Мы неправда, не мучайте мы".
Иветта глядела на него с недоумением, вероятно, застряв ещё на первой строчке. Вдобавок ей не понравилось, что у чернорубашечника не густы волосёнки, а дыхание не свежо. Замдиректора Бляхер оскалился и вскинул к макушке сжатый кулак - то ли заслоняясь от угрозы, то ли готовясь ударить. Кое-кто из слушателей сделал шаг назад, затерялся в сумерках, и поэтический кружок заметно поредел. Улыбчатый Сдобный во мгновение ока покислел, точно лимон-каннибал, и с удивительным проворством протиснулся за спины тех, кто и так отступил. Седогривый и молодой бородатый, простодушно заслушавшись, готовились усмехнуться, но директор института Иван Васильевич нагрянул на тощего чернорубашечника и зарокотал:
- Что вы себе позволяете!
- Это явный экстремистский полунамёк! - с опозданием разродился Бляхер, потрясая задранным в рот-фронте кулаком и уставившись на кулак с удивлением: как же это он задрался?
Чернорубашечник замялся, и все, кроме Иветты, отшатнулись, потому что из-за спины Русскина появился затянутый в костюм и галстук молодой человек, роста одного с чернорубашечником, но раза в два шире.
- Какие проблемы? - грохнул он, и все, кроме Иветты, отшатнулись ещё дальше.
Чернорубашечник скукожился и быстро убрался. Русскин, заминая неловкость, мило заулыбался Иветте, но та смотрела не на него. Иветта в упор обменялась взглядами с крепким молодым человеком, а тот, признав её понимающий взгляд, перевёл его на мужскую фигуру поодаль, как раз перечёркнутую тусклым уличным светом. Беспамятных и Рябинович, оглянувшиеся на замешательство, увидали то же, что Иветта - алейший, особенно яркий среди темноты, яркости почти спектрального распада, галстук.
В зале закашлял микрофон. Отзвуки заскакали по морёным панелям, покрывающим стены зала и коридора. Согласно легенде, панели эти достались будущим семантикам и конфабулионщикам, когда генетики оказались мухолюбами-человеконенавистниками. По коридору в зал побрели слушатели, на ходу продолжая беседовать обо всякой всячине и суете сует: о новых ценах на проезд, о грозящем обоим институтам выселении, о неприметном росте производства и явном падении нравов, об ушибленных славянофилах и отмороженных западниках, об удачно пристроившихся детях и бедствующих родственниках, о том, что ультрамариновому движению, недавно бравому и довольно массовому, видимо, приходит конец, о новой выходке сюрбольшевиков, и о перспективах бездиоксинового мусоросжигания, с которым отчего-то носятся, как с писанной торбой. Кто-то сказал, что в США, то ли в Конгрессе, то ли в Сенате, завели разговор о том, что пора
