без присущего многим минчанам столичного лоска выдавала в нем человека простого, среднего достатка, скорее всего, провинциала.
Казалось, он только что досадно поскользнулся и сейчас обопрется на свои крепкие руки, откроет глаза и встанет перед нами во весь свой немалый рост. «Ну, вставай же!» — хотелось крикнуть ему, но голос не слушался, замер где-то у самого кадыка и не вырывался наружу.
Красивая новенькая клиника блистала на солнце своими чистенькими окнами, легкий осенний ветерок кружил под ногами пестрой опавшей листвой, рощица по обе стороны от неширокой асфальтированной дороги весело гомонила птичьим многоголосьем, стеклянный куб проходной раз за разом выпускал к автобусной остановке разноликие группки завершивших смену медработников, они спешили к пыхтевшему выхлопами длинному рейсовому автобусу с «гармошкой» посередке, и лишь немногие, случайно заметив лежащего, задерживались на мгновение и снова спешили к автобусу или к расположенной неподалеку автомобильной стоянке.
А он смиренно лежал в сторонке, никому не мешая, никого из суетливо мельтешащих рядом не задерживая. Его умиротворенное уже покрытое мертвенной бледностью лицо с крупными волевым чертами и еле заметной улыбкой на узких посиневших губах выражало недоумение. Как будто, падая, он так и не понял, что случилось, как будто ему стало стыдно за свое нелепое падение, и, казалось, что эти безжизненные губы вот-вот разомкнутся и тихо произнесут: «Простите, ради Бога, что так получилось».
Застывший взгляд его, устремленный куда-то за белые кучевые облака, словно искал направление дальнейшего движения или, может быть, провожал в высокую неизвестность улетающую легким перышком душу.
Над несчастным корпели две хрупкие девушки, наверное, одни из тех, кто, завершив свое дежурство в медицинских корпусах, спешили по домам. Они, стоя на коленях по обе стороны от несчастного, своими маленькими ладошками, попеременно сменяя друг друга, совершали процедуру непрямого массажа сердца, давили изо всех сил на широкую грудину, тяжело дыша, отдавая свои невеликие силы, чтобы завести внезапно остановившееся сердце, чтобы человек на асфальте ожил, волшебно встал и пошел по своим делам.
— Дыши, дыши, пожалуйста, дыши — как заклинание приговаривала одна из них, в легкой не по сезону бордовой курточке, совсем малышка, с пышной, разбросанной по милому, совсем еще детскому лицу густой копной светло-русых волос.
Когда силы заканчивались, она уступала свою миссию подруге и сразу же прижималась красивыми, играющими молодой кровью губами к бесчувственному рту, пытаясь вдохнуть жизнь в это большое остывающее на глазах тело.
Вторая девушка была чуть постарше и по виду опытней подруги (узкое бледное лицо, длинные рыжие волосы, стянутые на затылке в узел), ее движения были более уверенными, а когда ее худенькие руки уставали, она спокойно, наверное, на правах старшей, командовала:
— Принимай, Маша…
Она же резко осадила стоящего рядом высокого коренастого парня, неожиданно сильно хлестнувшего лежащего ладонью по гладко выбритой мертвенно-бледной щеке:
— Что вы делаете? Отойдите!
— Давайте я покачаю! Давайте покачаю! — постоянно произносил парень, широким лобастым лицом похожий на умирающего. «Сын, а может быть, брат», — подумал я.
— Вы не сможете! Не мешайте! — снова прикрикнула на него рыжеволосая.
За всем этим действом безучастно наблюдала низенькая полноватая женщина с большой бесформенной сумкой в руке. Она спокойно, даже как-то отстраненно, смотрела на бездыханное тело на асфальте, на суетящихся рядом девушек, на людей, выходящих из клиники, и постоянно поглядывала на играющую автомобильным многоцветием стоянку, словно грезила о скором отъезде домой.
«Жена? Родственница? — я невольно задавался этим вопросом. — Если это близкий человек, то почему она так безразлична, словно происходящее ее не касается?» Когда парень зачем-то стал трясти мужчину, крепко ухвативши его за массивный подбородок, ответ пришел сам собой и возник неожиданно: «Это близкие ему люди. Но они давно не любят его… Ни он, ни она… Умирающий, со своей болезнью, тяжелым характером, может, какими-то необдуманными или, напротив, осознанными поступками, отдалился от них, и если сейчас он окончательно покинет их, то большой беды для них не будет, и они вздохнут с облегчением».
Я даже устыдился этой мысли и постарался прогнать ее прочь, но то, что я сейчас наблюдал, убеждало меня в правоте. И мысль продолжала пульсировать в голове: «Вот как бывает: рождается и растет человек, мечтает о светлом счастливом будущем, витая в этих мечтах, женится, рожает детей, строит дом и живет в этом созданном им же мире, живет как может, как желает, отдает свои силы каким-то важным и не очень важным делам — ради себя, ради семьи, конечно же; что-то получается, что-то — нет, но он верит в свою правоту, в праведность своих жизненных дел. И идет дальше по жизни, переступая через возникающие там и тут преграды — проблемы, ошибки, беды и несчастья. И вот когда годы берут свое, когда всего, чего хотел, добился, решил как смог, как сумел — для себя, для жены, для детей и внуков, и не стыдно за прошлое, и считаешь себя неплохим парнем, и даже кое-чем гордишься — вдруг ощущаешь вокруг себя пустоту, на которую опереться невозможно. Вначале ты не чувствуешь этот постепенно образовавшийся вакуум, живешь, погруженный в суету серых, с редкими проблесками, будней. И вдруг в один миг неожиданно осознаешь, что ты совсем один, и все, кто был рядом, тебя обогнали и маячат где-то далеко впереди, а ты, забытый, топчешься на месте. И кричишь им вслед: «Постойте! Подождите! Я с вами!» — но тебя уже никто не слышит, ведь ты уже сделал для них все, что мог, и уже никому не нужен. И твои больные колени, и саднящее ночной болью сердце, и подслеповатые глаза — это всего лишь чья-то обуза, которая тормозит движение, мешает маячить впереди. Не обижайся, старик, это жизнь!»
Я уверен, что когда человек хоть кому-то на этом свете нужен, не потому, что чем-то полезен, а просто нужен, — он будет жить долго. Как только он становится никому не нужным и вокруг него образовывается вакуум безразличия, он навсегда покидает этот отвергнувший его мир. Словно всевидящее око господнее выделяет его из живущих в категорию ненужных, и с итоговым резюме «сделал все, что смог» этот один из многих отправляется в свой последний путь.
С этими нерадостными мыслями я обратился к рыжеволосой девушке, которая как раз взяла паузу для короткого отдыха.
— Чем я могу помочь?
Она окинула меня смертельно уставшим взглядом, в котором плескалась безнадежность, и еле слышно произнесла:
— Чем вы поможете?
Потом все же дополнила:
— Ускорьте, если сможете, прибытие скорой помощи из местного отделения. Мы уже выдыхаемся.
— Что-то не едут они, — спокойно добавил парень.
Я, перепрыгивая
