через ступеньки, ворвался на проходную и через толстое стекло что было силы крикнул пожилому сотруднику, неспешно беседовавшему с напарником:
— Звоните в скорую!
— Позвонили уже, — раздался бесстрастный ответ.
Осознав, что мой крик не достиг цели, я, до предела надрывая голосовые связки, безапелляционным командным тоном заорал:
— Звони непрерывно! Человек умирает! — и стремглав побежал на территорию клиники.
Где же эта скорая? Где находится персонал? Где гараж?
Из небольшого здания справа от въездных ворот выплыли и неторопко направились к машине скорой помощи две приметные издалека мужские фигуры в бордовой униформе. В нетерпении я замахал им руками. Сюда! Сюда! Ну что же вы так медленно!
Через минуту врачи сменили на асфальте у крыльца в конец изможденных девушек, профессионально, уверенно, без суеты пытаясь реанимировать несчастного, они поочередно, как по сценарию, задавали вопросы его родственникам. Женщина равнодушно молчала, отвечал парень.
— Что вы, мы не местные, — он заинтересованно покосился на аппарат искусственной вентиляции легких, издававший мягкие шипящие звуки, — из Слуцка мы. Вот привезли его на платную консультацию, — он не назвал умирающего по имени, как будто тот был для него посторонним.
— Какую консультацию? Так к кардиологу он был записан. Сердце здорово барахлило, — парень снова с интересом зыркнул на аппарат. — Он когда от доктора вышел, позвонил мне (мы с мамой в машине ждали) и сказал, что врач советует клапан искусственный ставить… Мы и не заметили сразу, что он упал, а когда подошли, то увидели, что девушки его оживляют.
Обе девчонки уже поднялись с асфальта и скромно стояли рядышком с нами, всем своим видом выражая готовность снова возобновить борьбу за жизнь незнакомого им человека.
— Ну вот, пульс появился, — сказал один из медиков и с облегчением улыбнулся.
И вдруг после этих слов до этого не подававший каких-либо признаков жизни мужчина неожиданно для всех натужно втянул в себя воздух и с протяжным хрипом выдохнул. Веки его вздрогнули, и глаза, еще секунду назад представлявшие собой мертвое матовое стекло, медленно оттаяли и засветились еле заметным живым огнем.
Все его многоликое окружение, включая меня, мгновенно замерло, словно боясь спугнуть вернувшуюся в тело душу, а взгляд вырвавшегося из комы возвратился из-за высоких облаков и после недолгого брожения среди нас на мгновение остановился на полной женщине, холодно скользнул по ее ничего не выражающему лицу и сразу же зацепившись за высокого парня, мгновенно потеплел, наполнился добром и отеческой любовью. Мужчина по-прежнему оставался бездвижным, ни один мускул его крепкого тела не подтверждал возвращение к жизни, только узкие синие губы разомкнулись и беззвучно вытолкнули какую-то короткую фразу. Похоже, что никто, кроме меня, ее не понял. Я же на удивление ясно разобрал, будто эти слова были четко и внятно произнесены вслух. Всего несколько простых слов! Но они потрясли меня так, что затуманилось в голове и сердце заныло глубокой тупой болью. Я уже был почти уверен, чем все закончится.
В это время взбодренный положительным результатом реанимационных действий врач скорой скомандовал:
— Грузим! — и все дружно стали укладывать, как мне показалось, чудесно ожившего человека на медицинские носилки.
Охотно подключившись к этой несложной процедуре, я положил свою ладонь поверх руки мужчины и мысленно пожелал ему: «Выживи! Пожалуйста, выживи! Вопреки всему! Назло этой видимой ненужности! Поверь, что ты нужен, обязательно кому-то нужен! Поверь и выживи!». Я самозабвенно внушал эти неслышные для окружающих слова незнакомцу, искренне желая, чтобы они были услышаны им, так же как произнесенное им было услышано мною. Я искренне желал ему выжить, как желал бы близкому и любимому мною человеку. Перед тем как створки задних дверей «санитарки» звучно захлопнулись, он пристально посмотрел на меня, как будто моя мольба дошла до него, и устало, словно после тяжелого изнурительного труда, сомкнул веки.
Как только карета скорой помощи скрылась за зданием клиники, все участники этого трагического спектакля быстро разошлись по своим делам: девушки, совершив пятидесятиметровый рывок, запрыгнули в отправляющийся с «кольца» автобус, родня увезенного мужчины, растерянно потоптавшись на месте, уселась в старенький темно-синий «фольксваген», а я быстрым шагом помчался на прием в участковому терапевту.
Не прошло и часа, когда я, облегченно покидая гостеприимное лечебное учреждение, тепло попрощался со словоохотливой гардеробщицей и вынырнул через раздвигающуюся стеклянную дверь во двор клиники. Там у самых ворот снова встретил знакомую мне медицинскую бригаду и родственников чудесно возвращенного к жизни мужчины. Все они стояли у машины скорой помощи и о чем-то неспешно беседовали.
Довольный тем, что все вроде бы складывалось неплохо (мужчина выжил, участковый терапевт не назначила мне дополнительных процедур, и вечер обещал быть приятным), я бодро подошел к компании и обратился как к старым знакомым:
— Ну что, как наш больной?
— Он умер, — коротко ответил высокий парень и как-то буднично, даже делово, пошагал к припаркованному поодаль синему «фольксвагену».
Что-то перевернулось в душе, в груди сразу же стало больно, и непрошенные слезы подкатились к глазам.
— Мои соболезнования, — хрипло пробормотал я, но парень меня уже не слышал.
Большинство из живущих, даже те, кто приговорен к казни, считает, что смерть не рядом, не поджидает тебя за ближайшим углом, не таится за разлапистой елкой на опушке, а где-то очень далеко, в необозримой дали за туманным горизонтом, и жить тебе, человек, кем бы ты ни был, до-о-олго и счастливо. Как же меняется это заблуждение, когда на твоих глазах происходит трагедия с фатальным концом, когда с виду пышущий здоровьем прохожий, спешащий куда-то по своим делам, по воле случая или судьбы, — считайте, как сами желаете, — падает как подкошенный, чтобы никогда уже не подняться. И нет у него больше никаких дел, никаких забот, чаяний и переживаний, любви, ненависти… Ничего уже нет! И мир от этого не перевернется, не изменится, все продолжится, но уже без него, дальше — уже без него. Это как пуля, просвистевшая над твоим ухом, валит с ног кого-то другого, бегущего в атаку рядом с тобой. Атака продолжается, тысячи глоток надрываются в протяжном «ура», тысячи штыков пробивают себе путь к заветной высоте, и победа ждет на самом верху. Это будет, обязательно будет, но уже без него. Он навечно останется лежать внизу у самого подножья, уткнувшись лицом в утоптанную тысячами ног теплую землю.
Вот тогда ты в полной мере осознаешь всю хрупкость человеческой жизни, непредсказуемость ее конца, абсурдность и нелогичность смерти. И, пробегая мимо по свои неотложным делам, остановишься на миг, бросишь мимолетный взгляд на упавшего рядом, и, осознав, что ему уже ничем не помочь, и что этот несчастный уже
