Хотя приказ Тимура гласил, что ни один воин не должен вступать в город без разрешения, то было одно из очень немногих его повелений, которому следовали не больно-то строго. Наши воины проникали повсюду в поисках добычи, ну и, осмелюсь сказать, в поисках женщин. Дед тоже был как все: пил вино в харчевне, брошенной хозяином, когда вдруг пронесся слух о восстании местных жителей, уже убивших нескольких из наших бойцов.
Изрядно набравшиеся воины вывалили на улицу. Спьяну им повсюду мерещились враги, и они начали убивать каждого, кто попадался навстречу. А потом принялись поджигать лавки и дома, просто чтобы полюбоваться огнем.
Когда хмель немного выветрился, моему деду стало стыдно. Зайдя в какое-то узкое, высокое здание, он застал там мальчика, того же возраста, что и Рави, пытавшегося спрятаться в мраморной ванне. Он вспомнил разрубленную голову Рави, и ему сделалось и вовсе не по себе. Знаками дед велел мальчишке залезть в стоявший в углу большой сундук и не вылезать, пока все не утрясется.
Рехана полезла за пазуху стеганого халата и вытащила какой-то маленький предмет, завернутый в кусок расшитого золотом пурпурного шелка, а когда развернула его, Бабур увидел крохотного золотого слона с рубинами вместо глаз. Женщина протянула слона ему.
— Мальчик дал этого слона деду, а тот передал мне, потому что никого больше из его потомков не осталось в живых: всех сгубила оспа вскоре после моего рождения.
Прежде чем уйти, мой дед написал на дверях по-тюркски, что дом обыскан и ничего ценного в нем нет, но, зная, что таких, как он, грамотеев, в войске немного, подтвердил это еще и рисунком, запрещающим вход.
По прошествии двух дней Тимур положил конец резне и пожарам. Должно быть, надпись и рисунок моего деда сослужили свою службу, потому что, вернувшись, он нашел дом нетронутым, а мальчика — сидящим на крыльце…
Мой дед, как и остальные воины, заполучил богатую добычу, — молвила Рехана, мечтательно прикрыв глаза. — Во дворце султана они нашли подземные кладовые, полные драгоценностей: великолепных жемчугов, алых рубинов, голубых, как небо, сапфиров, сверкающих алмазов с южных приисков, не говоря уж о грудах золотых и серебряных монет. Все в точности, как и обещал Тимур. Мой дед получил свою долю, а сверх того богатые доспехи и двух белых попугаев, клетку с которыми нашел в заброшенном доме.
Неожиданно по прошествии трех недель Тимур отдал приказ покинуть Дели. Войско медленно потащилось обратно, на северо-восток: оно было так обременено добычей, что порой в день удавалось одолеть не более четырех миль. Задолго до того, как они достигли Самарканда, дед проиграл практически всю добычу, кроме вот этого золотого слона да белых попугаев.
Но всю жизнь, стоило ему только заговорить про Индостан, как у него загорались глаза. Причем он редко рассказывал о сражениях, больше о том, что видел и делал сам. Чаще всего о зеленых, сочных лугах, где в изобилии пасутся откормленные стада и отары, об удивительных строениях из песчаника и мрамора, о несметных тамошних сокровищах. И всегда добавлял, что чудеса Индии невозможно описать словами: чтобы понять это, нужно увидеть все своими глазами…
Рехана закончила, и ее морщинистое лицо осветила улыбка.
— Ты словно оживила для меня одну из величайших побед Тимура, — промолвил Бабур, на которого ее рассказ и впрямь произвел впечатление. — То, что ты поведала нам о Тимуре и Индостане, столь замечательно и важно, что я прикажу одному из писцов записать твой рассказ, причем не только для того, чтобы эта история стала доступна и другим, но и затем, чтобы у меня была возможность свериться с ней, планируя свои действия. Спасибо.
Рехана поднялась и, опираясь на клюку, покинула комнату. Бабуру показалось, что шаг ее сделался чуть легче.
— Повелитель, — подал голос Хуссейн-Мазид, — почему Тимур не включил Индостан в свои владения?
— Не знаю. Мой отец любил приводить строки из поэмы о Тимуровом походе. Точно мне их сейчас не припомнить, но примерно это звучало так: «Ничто, даже птица, не шевелилось в стенах Дели через два месяца после разорения». А еще там говорилось о том, что путь Тимура через Индию был «завален трупами, отравлявшими воздух». Поэт, наверное, преувеличивает, но, возможно, и сам Тимур понимал: трудно будет управлять землей, в которой он учинил такое разорение… А возможно, сознавал, что уже стар и ему еще многое нужно сделать — совершить новые завоевания, захватить больше добычи. В конце концов, по возвращении из Дели он задержался в Самарканде всего на четыре месяца, после чего выступил к берегам Средиземного моря, захватил Багдад и Алеппо. В битве при Анкаре он захватил в плен самого владыку Османской империи, Баязида Молниеносного, держал в клетке, сопровождавшей повсюду его двор. Говорят, сидя за решеткой, он рыдал, как дитя… Ну, и наконец, умер Тимур на пути в Китай. Поход в Индию был лишь одним из великого множества его победоносных походов.
— Насчет несравненных сокровищ Индии Рехана, несомненно, права. Порой торговцы привозят тамошние драгоценности на продажу в Самарканд, и они действительно великолепны, — подал голос Бабури. — Я часто задумывался о том, какой это, должно быть, чудесный край и как здорово было бы его увидеть.
— Может, еще и увидишь, — задумчиво промолвил Бабур. — Минувшей ночью на стене я задумался о том, почему бы мне не положить начало своей державе не в Самарканде, а в каком-нибудь другом месте, а тут как раз появилась Рехана со своим рассказом… Сдается мне, это своего рода знамение.
— Вперед! — кричал Бабур.
Едва оттаявшая, каменистая земля больно ранила босые ступни, склон холма был крут, все тело отчаянно ныло, но он заставлял себя лезть дальше. Бабури был быстр и упорен, он слышал его глубокое дыхание всего в паре шагов позади, но он все равно опережал его, и сознавать это было приятно.
С наступлением весны его снова обуяла жажда деятельности, а вместе с ней пришло и желание закалить свое тело, подготовить его к возможным новым испытаниям. Вот уже две недели он устраивал забеги наперегонки по окрестным холмам и долинам, плавал нагишом в ледяных реках, в компании одного лишь Бабури, благо риск встретить в этих забытых богом краях кого-либо, опаснее стада паршивых коз, был крайне невелик.
Мысленно он был готов уже действовать. Его борьба с Шейбани-ханом не завершилась и не закончится до тех пор, пока он не выполнит обещание, данное Ханзаде, и не вызволит ее. Ну а потом — кто знает? Самарканд занимал особое место в его сердце, но сейчас его мысли занимала далекая, богатая, полная чудес земля, лежавшая за зазубренными, заснеженными вершинами Гиндукуша. Если там побывал Тимур, то почему бы не побывать и ему?
