С криком «За Фергану!» Бабур устремился вниз по склону, окруженный соратниками, жаждавшими посчитаться с врагом за жителей Тиканда.
— Мы устроили им пиршество, — промолвил Бабури, глядя на темнокрылых птиц, круживших в воздухе над Зеркальным камнем.
— Я бы с радостью задал им и куда большее угощение, — пробормотал молодой эмир, понимая, что для узбекской орды потеря полусотни налетчиков — это блошиный укус. Ему предстояло иметь дело с Шейбани-ханом во всем его могуществе, но хорошо и то, что он отправил ему послание. В зубы одному мертвому узбеку вложили бумагу с выведенным на нем кровью именем Бабура. Очень скоро Шейбани-хан узнает, чьих рук это дело. — Но мы не потеряли ни одного человека и захватили всех их лошадей с запасом провизии.
Бабур оглянулся на вереницу лошадей без всадников, тянущуюся в хвосте колонны. Семь найденных его людьми женщин, младшей из которых было не больше двенадцати лет, закутанные в плащи, ехали на двух запряженных ослами арбах, захваченных узбеками в Тиканде, чтобы везти их добычу. Они, однако, могли стать серьезной обузой, и от них следовало избавиться как можно скорее. Недалеко к востоку находилось маленькое селение, где женщин можно было оставить в относительной безопасности. Их предстояло отправить туда, выделив сопровождение.
Бабур ехал в молчании, не обращая внимания на попытки Бабури завести разговор. Он думал о том, что ожидает его у стен Акши. Выступили ли вожди кланов на помощь Джехангиру, а если и выступили, то успели ли прибыть прежде, чем силы Шейбани-хана уже взяли крепость в осаду? Сейчас более, чем когда-либо, Бабуру не хватало опыта и мудрости Вазир-хана, который тоже родился и вырос в Фергане, а потому хорошо понял бы его боль.
Когда стало темнеть, они остановились на берегу речушки, вытекавшей из Яксарта. До Акши оставалось всего-то часа два езды, и молодому эмиру приходилось обуздывать нетерпение, гнавшее его вперед. Ехать в темноте, наобум, было слишком опасно, узбекские патрули могли встретиться где угодно.
Он сидел на берегу, глядя на текущую воду, и думал, что повел себя как дурак. Вместо того, чтобы рубить тех узбеков возле Зеркального камня в куски, нужно было захватить нескольких живыми и разузнать у них побольше о местонахождении Шейбани-хана, о его силах и планах. Так нет же, он позволил себе думать лишь о мщении, руководствоваться гневом, а не здравым смыслом. Все-таки ему еще многому нужно учиться.
— Повелитель, мы тут поблизости нашли пастуха с отарой. Послушай, что он говорит.
Обернувшись, Бабур увидел Байсангара, а за спиной у него между двумя воинами мужчину лет сорока с обветренным лицом. Он нервничал, чему, впрочем, удивляться не приходилось: вряд ли этот малый ожидал, что его схватят и притащат в лагерь.
— Повтори, что рассказывал мне. И не бойся, никто тебя не тронет.
Байсангар взял пастуха за плечи и повернул лицом к Бабуру.
Пастух прокашлялся.
— Шейбани-хан захватил Акши пять дней назад. Говорят, обманом: уверил эмира Джехангира, будто ему не нужна Фергана, а только дань, и если правитель публично признает его верховенство и заплатит выкуп, то он уведет свое войско обратно в Самарканд.
— Продолжай!
Бабур неожиданно похолодел.
— Меня там, понятное дело, не было. Я пересказываю только то, что слышал.
Говорят, церемония проходила на берегу Яксарта, у стен крепости. Под навесом из красного шелка, эмир преклонил колени перед восседавшим на покрытом золотой парчой диване Шейбани-ханом, во всеуслышание назвал его господином и замер с опущенной головой в ожидании. Шейбани-хан встал на ноги, обнажил свой огромный, кривой меч и, с улыбкой подойдя к эмиру, сказал:
— Ты только что сам признал меня господином, так что я могу делать с тобой, что захочу.
И одним взмахом меча отрубил ему голову.
В тот же миг бойцы Шейбани-хана бросились на воинов Джехангира, вышедших с ним из крепости, и всех перебили.
— А что Тамбал? Убит? А Баки-бек, Юсуф и другие?
— Все мертвы. А еще я слышал от двух мальчишек с конюшни, удравших из Акши, что, заняв крепость, Шейбани-хан заставил всех женщин гарема пройти перед ним и одних забрал себе, а других роздал своим воинам. Последней к нему привели Роксану, мать Джехангира. Он показал ей отсеченную голову сына, а когда она начала рыдать и проклинать его, приказал перерезать ей горло, «чтобы унять эти вопли».
У Бабура голова шла кругом. Этот человек не был свидетелем произошедшего и, возможно, какие-то детали не соответствовали действительности, но в том, что суть дела передана верно, сомнений не было. Шейбани-хан обманул Джехангира и Тамбала, убил их и захватил Фергану. Участь Роксаны тоже не вызывала сомнений, и на миг он даже ощутил сострадание к наложнице отца.
На рассвете, после бессонной ночи Бабур отвязал коня и один поднялся на крутой гребень, откуда, как знал, сможет увидеть Акши. Жеребец взмок, взбираясь на вершину, но оттуда вдалеке за изгибом Яксарта он увидел крепость, построенную его предками и так долго служившую им оплотом. Над воротами горделиво реял стяг. С такого расстояния цвета было не разобрать, но Бабур и так знал, что то не ярко-желтый цвет Ферганы, а черный — цвет Шейбани-хана, похитившего землю его предков, подобно тому как до того он присвоил Самарканд. Бабур не мог совладать со слезами, что лились по его щекам, с сотрясавшими тело рыданиями. Но это не имело значения. Здесь, на вершине, никто не мог видеть его слабости, кроме круживших в вышине ястребов.
— Другого пути нет, — твердо заявила Исан-Давлат. — Он убьет тебя так же, как и твоих родичей Джехангира и Махмуда. Этот человек поклялся искоренить род Тимура и, я точно тебе говорю, намерен исполнить свой обет.
— Я не стану убегать от него. Я не трус…
— Значит, ты дурак. У него огромное войско. С тех пор как он захватил Самарканд, а потом еще и Фергану, все племена северных степей стекаются под его знамена. Его силы непрерывно возрастают, а твои, напротив, уменьшаются.
Исан-Давлат плюнула в огонь — такого, с ее стороны, он еще никогда не видел.
— Сколько у тебя воинов? — продолжила она. — Полсотни? Сотня? Остальные разбежались по своим деревням. У тебя даже жены нет… и наследника.
Исан-Давлат постоянно обвиняла его в этом, но он был рад тому, что Айша убралась подобру-поздорову. Послание от Ибрагима-Сару, в котором тот заявлял, что не намерен отдавать свою дочь нищему безземельному бродяге, а потому считает их брак расторгнутым, Бабура устроило в той же степени, в какой привело в ярость его бабушку. По словам гонца, доставившего письмо, заодно вернувшего драгоценности, подаренные невесте перед свадьбой, ходили слухи, что Айша вскоре выйдет за мужчину из своего же племени, которому была обещана до того, как поступило предложение от Бабура. Теперь, по крайней мере, ему была понятна ее холодность, хотя, насколько его вообще заботило то, что Айша окажется в чужой постели, он считал, что если хоть кто-то сможет ее зажечь, это можно только приветствовать.
