— Он великолепен! — восхищался американец, ослепленный ярким блеском позолоты, залитой солнечными лучами. — Я никогда не видел ничего подобного.
— В самом деле, это поразительно, — сказал поляк. — Эти разбойники почти весь дворец покрыли золотом. Он должен стоить несколько миллионов.
— Без сомнения, — вмешался капитан. — Здесь столько золота, что можно было бы обогатить им население целого города.
— Хорошо бы его ограбить! — сказал янки. — Я испытываю сильное искушение. Здесь много солдат, Джорджио?
— Все четыре стороны дворца стерегутся день и ночь королевской гвардией, состоящей из семисот или восьмисот человек.
— Скажите мне, Джорджио, здесь живет знаменитый белый слон?
— Да, да! — отозвался за капитана поляк, подошедший к одной из стен. — Бегите сюда скорей, сэр Джеймс, если вы хотите видеть слона.
Американец, Лигуза и китаец бросились к стене, через которую можно было видеть часть сада.
— Это маленький слон, — заметил капитан.
И действительно, тот слон, которого они увидели, был хотя и совершенно белый, но еще очень молодой, всего нескольких месяцев от рождения. Он весело прыгал около палатки, а за ним, следя за каждым его движением, шло несколько придворных сановников.
— В самом деле, он невелик, — сказал американец.
— Может быть, его взяли в каком-нибудь лесу всего только несколько дней назад. Это будет преемник священного слона, — сказал Джорджио.
— Это, должно быть, еще сосунок, — вмешался Мин Си.
— Сосунок! — удивился американец. — Кто же его теперь кормит?
— Самые красивые и элегантные женщины Амарапуры, — отвечал капитан.
— Что вы говорите? Женщины кормят грудью слона?
— Я рассказываю вам действительные факты, Джеймс. Я прибавляю еще, что кормилиц множество и что они получают за беспокойство двадцать долларов в месяц.
— Они также кормят грудью и большого слона?
— Он в этом не нуждается. Его кормят прекрасным маслом, сахаром и нежными листьями.
— Выходит он когда-нибудь из дворца?
— Когда бывает какой-нибудь торжественный праздник, священный слон появляется во всем своем величии. Его голову украшает большая золотая бляха, на которой вырезаны знаки его высокого происхождения, между глаз вставлен тоже золотой полумесяц, усыпанный драгоценными камнями, на ушах висят серебряные гирлянды, а на спине лежит богатейшее покрывало из малинового бархата.
— Если бы все это рассказывал мне кто-нибудь другой, я бы ему не поверил.
— Я еще не договорил, Джеймс. Я добавлю, что у белого слона есть свой дворец, свой министр, тридцать знатных вельмож для услужения ему; к нему нельзя приблизиться иначе, как после троекратных поклонов и сняв предварительно башмаки.
— Но ведь он, значит, настоящий король?
— Может быть, даже больше, Джеймс, потому что бирманцы считают его любимцем Гадмы.
Четверо искателей приключений, оставившие королевский дворец, подошли к убранной с некоторой роскошью красивой таверне, заполненной горожанами, капитанами судов, офицерами королевской гвардии и молодыми людьми, пившими большими чашками бирманское пиво и сиамский спиртной напиток 1аи36.
Путешественники вошли в нее и заказали себе обед, стараясь объясняться теми немногими бирманскими словами, которые им удалось запомнить. Обед, состоящий из вареного с маслом риса, жареного кабана, сушеной рыбы и пирогов с начинкой из змеиного мяса, был уничтожен за очень короткое время.
Выпив бутылку испанского вина, которое им очень понравилось, они велели подать себе еще несколько бутылок такого же вина, чтобы иметь благовидный предлог остаться в таверне.
Американец подсел к офицеру королевской гвардии, у которого, по-видимому, не было ни одного лиара37 за душой; поляк уселся возле толстого горожанина, а капитан и китаец — возле двух судей. К несчастью, они плохо выбрали себе соседей: офицер гвардии пил много, но не открывал рта; толстый горожанин болтал без умолку, но поляк не понял ни слова из всего им сказанного; на долю китайца и капитана выпал почти такой же успех, так как оба судьи не знали ни итальянского, ни испанского, ни французского, ни английского, ни китайского, ни корейского, ни японского языков.
— Так ничего не выйдет, — сказал американец Лигузе. — Эти ослы кроме бирманского не знают ни одного языка, и мы от них ничего не добьемся.
— Терпение, Джеймс. Мы найдем кого-нибудь, кто, по крайней мере, будет знать хоть китайский.
Как раз в эту минуту за самый конец их стола сел высокого роста молодой человек, одетый европейским моряком. Он не был белым, но в то же время не был и бирманцем, потому что у него было красноватое, продолговатое, широкое лицо, сдавленный лоб, широкие бледные губы и маленькие, с совершенно желтым белком глаза.
— Э! — воскликнул американец. — Что это за человек, который открыто одевается европейцем?
— Хозяин, джина! — крикнул прибывший субъект. — А если у тебя нет джина, неси мне бренди.
— О! — обрадовался капитан. — Он пьет джин и бренди! Я готов держать пари на десять унций золота, что этот молодой человек…
— Не бирманец?
— Именно, Джеймс.
— Что, если я с ним поговорю и предложу ему бутылку испанского вина?
— Блестящая мысль, Джеймс.
— Эй, молодой человек, вы позволите? — спросил американец, поднимая бутылку.
Моряк при этих словах поднял глаза и пристально посмотрел на американца.
— Да, сэр, — пробормотал он.
— А' Ты говоришь по-английски?
— Немного, — отвечал субъект, протягивая свою чашку американцу, который наполнил ее доверху. — Вы пьете вино, сэр?
— И еще какое, мальчик.
— Вы англичанин?
— Американец самой чистейшей воды.
— Это одно и то же.
— Эй, мальчик, уж не географ ли ты?
— Я много путешествовал, сэр.
— Но ведь ты не бирманец. Может быть…
— Я сиамец из Бангкока, сэр.
— Моряк?
— Одно время я был моряком и плавал на испанских и английских судах.
— Ты давно в Амарапуре?
— Уже четыре года. У меня свое судно, и я ловлю рыбу или путешествую.
— Пей же, пожалуйста, пока твоя чашка полна, — сказал капитан, велевший подать две бутылки джина.
— Но, сэр…
— Пей, пожалуйста, раз мы угощаем.
— Моряк никогда не отказывается распить бутылочку. За ваше здоровье, господа!
— И за твое, молодой человек, — отвечал капитан.
Наши путешественники и сиамец опорожнили чашки, которые тотчас же были снова наполнены.
— Скажи мне, молодой человек, ты буддист? — спросил капитан.
— Я верую только в Бога, — отвечал сиамец. — Один испанский миссионер убедил меня, что Будда не Бог, и я принял религию Христа.
