если будут мстить? — Шепнул мне Женя, стоявший по правое плечо.
— Не будут, — ответил я. — Фомин был давно уже им не нужен, но он много знал о каждом из них. И потому мог шантажировать.
— Фурсов рассказал?
— Нет. Нерон. Если бы я ожидал, что они пойдут против нас, Женя, мы бы тут не стояли.
Женя нахмурился. Покивал.
— А где девчонка? — Крикнул третий.
— Девушка у нас, — ответил я. — Она не в себе. Как отойдет, мы о ней позаботимся.
Троица снова стала совещаться. Наконец, светло-русый сказал:
— Вещи мы заберем. Вы нас тут не видели. Мы никогда не встречались.
— Само собой.
Он еще раз оглядел своих. Потом медленно пошел мне навстречу. Я вынул руки из карманов. До этого я сжимал в правом пистолет, но когда оперативник тоже извлек руки, держа их на виду, я решил, что не стоит провоцировать перестрелку.
Подняв саквояж, я направился к светло-русому. Сблизившись, мы стали друг напротив друга. Светло-русый внимательно меня осмотрел. Я его. Мужчине, вероятно было около тридцати пяти лет. У него был волевой подбородок и крупноватый ровный нос. Небольшие голубые глаза смотрели из-под едва видимых бровей.
— Молод ты, — вдруг сказал он. — Я думал, Виктор Летов будет постарше.
— Все так думают.
Мужчина поджал большие губы, покивал. Я протянул ему саквояж.
— С Фоминым покончено? — Спросил он вдруг.
— Покончено. Он заткнулся на веки вечные.
Светло-русый обернулся к своим, ждавшим его у машины.
— Понял, — только и ответил он, взяв саквояж.
Когда мужчина направился к своим, я проводил его взглядом.
Захлопали двери. Оперативки погрузились в джип. Ровным тоном зарокотал мотор «Чероки». Машина медленно сдала назад и развернулась. Покатила к неспокойному перекрестку. Остановилась, пропуская грузовоз.
— Неужели все? — выдохнул Степаныч, подступив с левого плеча.
— Все, — ответил я ему. — Едем, мужики. Нам всем нужно отдохнуть.
Несколько месяцев спустя…
Февраль девяносто четвертого года, привычным делом, морозил. Я поднял взгляд к брюху протянувшегося надо мной Урицкого моста. Его каменные плиты-ребра поблескивали от наледи, растаявшей и стекшей с дороги днем и подмерзшей к вечеру.
На пустой улице Мира горели немногочисленные фонари. У обочин дороги лежали хлопья смерзшейся слякоти. Одинокая восьмерка пробежала куда-то вперед и завернула по изгибу дороги. Скрылась за массивом старинных дореволюционных домов.
— Надо же, — прошептал я себе под нос, — уже год прошел. Вот так годок…
Я отстранился от своей БМВ, которую, стоящую у обочины, подпирал спиной. Глянул на часы. Ровно год назад я умер инвалидом и очнулся в своей пятерке. В этот самый день. На этом самом месте.
Боже, сколько ж всего случилось всего лишь за двенадцать месяцев? Иному и на жизнь такого хватит. Мне казалось сейчас, что мне тоже хватило.
С моего пробуждения в молодом теле Армавир стал для нас безопаснее. Нет, группировки никуда не делись. Все также стояла на ногах Мясуховская банда. Армяне все также крышевали центральный рынок, а осколки Черемушкинских братков, бедокурили на промзоне. Изменился я.
Бандиты теперь знали, что к Обороне лучше не соваться. Что с Летовым не стоит ссориться, ведь он достанет обидчиков чуть ни с того света. Репутация стала для меня моим щитом и обеспечивала безопасность.
По городу тянулись слухи о Викторе Летове, от правдивых, о том, что я убрал Косого с Седым, что поспособствовал разгрому чеченской группировки, до нелепых, говоривших, что я переехал джипом какого-то пропавшего американца.
Милиция, хоть и относилась ко мне и Обороне настороженно, не лезла в наши дела. Доказательств у них не было, и хоть следователь Мкртичан, время от времени поглядывал на меня с подозрением, оставил любые попытки копать в эту сторону.
Я знал, что не последнюю роль в этом играли благодарное руководство Армавирского масложиркомбината, щедро спонсировавшее город, и еще не менее благодарный начальник разрушительной системы Сидоренко.
Он, к слову, в следующем году планировал уйти со своего поста и баллотироваться в городской совет депутатов. Решил начать политическую карьеру.
В Обороне тоже все шло хорошо. Если раньше мои люди только стремились выглядеть круто, беря тем самым бандитов на понт, теперь же они и правда представляли настоящую силу. Вооруженные, обученные, обороновцы выполняли свой долг перед заказчиками добросовестно и самоотверженно.
Мы даже сформировали группу быстрого реагирования, возглавил которую Женя Корзун. Фима, в свои молодые годы, будучи любителем оружия, стал замом по боевой подготовке. Он возил мужиков на стрельбище и обучал управляться с оружием. Фима очень гордился, когда его называл нашим местным «замбоем».
Степаныч же, работающий заместителем по хозяйственной части, в декабре расписался со своей Тамарой. А неделю назад мы узнали, что пятидесятилетний Степаныч станет отцом. Надо было видеть лицо старика, когда он нам об этом сообщал. Таким сконфуженным и одновременно счастливым я его еще не видел.
Определенно жизнь стала налаживаться после того, как с горизонта исчезли всякие братки, торговцы оружием и продажные особисты.
Зачем я приехал на то место, где начал жизнь заново? Я не знаю. Просто проезжал под Урицким мостом, направляясь по делам, и увидел тот самый ларек, где год назад встретился с Сашкой Шелестовым. Увидел и остановился.
Какие-то мужики, покупавшие там водку, заметив меня, поспешили скрыться. Но я и не собирался их гонять. Душа требовала остановиться, чтобы вспомнить, с чего все началось.
Я с упоением думал о том, что спас своих друзей. Что изменил их судьбу и им больше ничего не угрожает. Теперь они сильные среди сильных. Мы вместе, общими стараниями сделали друг друга сильными. Что ж, не самый плохой способ пережить девяностые. Пережить времена, когда только силу и уважают.
Мерзлая слякоть захрустела под ногами, когда я направился к ларьку. В форточке большого, защищенного решеткой окна меня встретила та самая старушка-продавщица.
— Что подать? — Спросила она буднично.
