заблаговременно. Надобно же было случиться беде, или как говорят об этом старухи: вышел грех такой – полосой. Мама вслед за этим пришла из амбара и, как на беду, стала считать яйца: одного все у нее не доставало. Осмотрелась кругом, ан для порядку в хозяйстве и Васи не доставало; еще осмотрелась, и что же? самая великолепная кулича нумера второго облуплена и вот уже стоит без миндальных глаз!
Мамынька тотчас сообразила, что все это значит, и очень свирепо зарычала:
– Василий!
Вася грустно и нежно вывел из-за печки:
– Я здесь, мамынька!
– Ты, что ли, взял отсюдова яйцо?
«Эх, какая скверная штука!» – подумал оторопевший Вася, и затем, как можно скорее, как пробку, заколотил пальцем вторую половину яйца в рот, чтобы уж спрятать его окончательно и потом отнекаться, сказать: что он не брал, и не знает, кто взял; не видал даже. А в случае нужды так все это и подтвердить, примерно, хоть такими доказательствами: «Лопни у меня утробушка; дай Господи в тартарары мне провалиться и не сойти с сего места!» Или уж заплакать наконец, и убедительными слезами убедить маму, что все это поклеп на него взведен, и что он совершенно непричастен этому греху.
Но не тут-то было. Вася сам подпортил все дело тем, что слишком поспешил. Он вовсе не знал свойства яичного желтка: второпях никак не мог проглотить его, как кисель – закашлялся, как от мякины, и крошки полетели изо рта во все стороны. А мама на этот грех подошла еще со свечкой и ярко осветила огарком все эти дела тьмы. Вася совершенно осовел от стыда и решительно не зная, что ему с собой делать, стал молча собирать яичные крошечки.
– Эх ты, бессовестный! – заговорила еще свирепее мама. – Не мог разве ты подождать до завтра? Целых ты семь недель не брал в рот ничего скоромного, а тут, на-тко, вот что придумал! Пошел в хлев, скот; у меня не смей и разговляться приходить сюда, слышишь! не смей и думать! так там с курами и разговляйся. Да еще вот отцу скажу, пусть он тебя за это хорошенечко!..
Вася, не говоря ни слова, стал лениво одеваться, и только глаза засверкали слезой.
«Это еще ничего, – думал он про себя, – что ты разговеться не дашь мне, – это штуки. Я знаю, ты всегда меня так стращаешь; а по правде-матке, ты такая для меня добренькая мама, что сама же придешь за мной, да ласково скажешь: «Вася, поди ко мне». А вот это, что ты отцу-то хочешь сказать – это вот очень неловко! Я ведь уж знаю, каков он: чуть, этак, не в добрый час подвернешься, так опять глядишь, и того…»
Вася искоса посмотрел на плетку, которая, как представительница отцовского страха и домашнего управления, тут же смиренно висела на гвозде, – и процедил сквозь зубы:
– Мамынька, а мамынька!..
– Чего тебе нужно еще? я сказала: пошел вон…
– Да я пойду уж вон-то, так и быть, только тятеньке не сказывай…
– И не думай этого, поросенок эдакой! скажу непременно все отцу: пусть он задаст тебе баню для субботы-то великой…
«Эх, скверность какая! больно худо будет», – подумал Вася и пошел невесело на двор.
Подходит вечер, мамынька за Васей нейдет. Вот и ночь легла на черный город, темная, холодная, страшная… а мамынька все нейдет за Васей. Даже с крыльца не слыхать этих обычных ласковых слов: «Вася, где ты? поди-ткось сюда!» – а это очень худо. Очень худо, когда мама не хочет приголубить Васю: ему грустно становится от ее неприветливости. И вот он сидит у амбара, да разливается – плачет. Правда, хотелось было ему по-прежнему, чтоб мама сама пришла за ним, да нет! верно и не думает она о нем: в суетах совсем забыла про Васю.
А между-тем Вася сидел, сидел, да начал уж и зябнуть. А мороз, известно, как голод – не тетка, не приголубит. Надобно было придумать, что-нибудь решительное. Вася для такого случая избрал себе посредника Матюшку-разбойника и настроил его, чтоб тот сходил к мамыньке и донес ей решительно, что Вася начинает мерзнуть. Ловкий Матюшка тотчас сделал донесение, и чтобы уж сразу острастить маму, окончательно объявил, что Вася замерз совсем.
– Э, пусть его мерзнет, умнее будет! – выговорила суровая мамынька и затем так прицыкнула на посланника, что тот, как можно скорее, убрался вон из избы. А мамынька и после донесения все-таки не пошла за Васей, даже с крыльца не позвала его к себе ласково.
«Ну, плохое мое дело», – думает Вася. Пождал было еще; прислушался даже: не зовут ли его, но наконец видя, что строгая мамынька и не думает звать, решился сам отправиться в избу. Для этого обошел он избу кругом, посмотрел в окно, нет ли там отца, и убедившись окончательно, что там никого постороннего нет, пошел просить прощенья. С повинной головой вошел он в чуланчик и издали еще затянул свое обычное: «Мамынька, прости-и… меня!»
Мамынька к этому времени устряпалась и отдохнула – значит, вплоть до христовой заутрени можно было читать Васе наставления о грехе. И Ионовна тоже устряпалась и отдохнула, и тоже пришла в чуланчик затем, чтоб уж окончательно объявить Васе «насколько батюшка истинный Христос не любит тех, кто по субботам ест яйца, и какое именно за это будет наказание на том свете». Даже как будто Ионовна сама ходила на тот свет, потому что решительно объявила Васе так:
– Беда ведь, кормилец мой, по постам-то есть скоромное, – что уж и говорить об этом самом! Они вон прицепят грешника-то за брюхо на железный крюк, да так в огонь-то всего и повесят: брюхо-то, знаешь, виновато – оно, ведь, яичко то съело, – ну, вот за него и прицепят раба божьего, да спину-то и учнут поджаривать, да подпекать, как блин какой. Вот и узнаешь тогда, что значит есть по субботам яйца! Они ведь шутить с нами не любят: силища такая, что у-ух!
Затем Ионовна тут же, как-то кстати уж, распространилась и насчет того, что в эту ночь, до той самой минутушки, как запоют: «Христос воскрес», нечистая сила так воюет, что чуть-чуть только не ездят верхом на нас, православных христианах.
– Батюшка-то истинный Христос, значит, теперича умерши, вот им и слабодно без него-то: ну уж они тут и кутят и мутят… и кутят уж!.. Ну, а вот как завтра-то оживет Он – вот опять хвост-от и прижмут уж… да, и прижмут!.. При нем ведь много-то не нашумаркают; у него силы-то побольше будет ихняго.
