велено было, так и молился Вася – прилежно, часто, даже раз бухнул в землю, – беспрестанно допрашивая отца: «Скоро ли это отойдет обедня? долго ли еще?» – и даже временем прибавлял свое рассуждение: «Сегодня, кажется, долго уж больно служат?»
Наконец и обедня кончилась, а отец только поглядывает во все стороны, да стоит, вовсе не думает о том, что Васе уже очень хочется есть.
– Да что еще ждать вам? Пойдем, что ли? Народ вон уж выходит! – спросил голодный Вася.
– Какой ты, брат, зуда; долго ждал – потерпи немного: вот как пасху отпоют.
«Это еще что такое?» – подумал Вася и решился поджидать без вопросов, чтобы уж окончательно увидать, как будут еще отпевать пасху.
Подождавши еще с четверть часа и посмотревши на народ, движущийся из церкви и идущий ко кресту, как на приступ; рассмотревши наконец подробно, как петербургский дяденька, придерживая рукой новый торчащий во все стороны галстук, пролез через всех до креста, Вася увидал наконец, что из алтаря поспешно вышел Парамоныч дьячок, в таком же золотом платье, как Васин учитель – отец-дьяков, только без ленты чрез плечо. Парамоныч вынес в руках огромную чашку, а в чашке лежал большой ножик.
Парамоныч отрезал наскоро у каждого по куску куличи, сыру, яйца – и все это ловко положил в чашку.
«Это зачем же он этак делает?» – хотел было спросить у тяти удивленный Вася.
Но и спросить было некогда, потому что в это мгновение Парамоныч протянул уже обе руки к Васину куличику. Кулича Васи была такая маленькая, хорошенькая, разукрашенная необыкновенно искусно самой мамой и Ионовной, а от нее, как от других, Парамоныч отрезал тоже кусок, причем еще испортил все бывшие на ней украшения, так что отпали и веревочки из теста. Вася так и обмер.
«Экой… Господь с ним! – прошептал про себя Вася. – Изломал все мамынькины завиточки».
По окончании обряда отпевания куличей, отец с сыном и пасхой, под громкий трезвон колоколов во всех церквах, весело шли домой. Улица ярко пестрела народом. Мимо их пронеслась в четвероместной своей карете, на четверке, Марья Александровна, с петербургским человеком на запятках и с московским кучером Ларионычем на козлах; Микишка звонче праздничных колоколов кричал: «Пади!» Василий Иваныч в десятиместном тарантасе проехал за нею с детьми. Прокурор с женой прокатил в таком экипаже, которому до сих пор нет имени. Всем им отвесил по низкому поклону Вася. Ванька-рыжий и Матюшка-разбойник разговелись уже и попались на встречу: летели звонить на колокольню. Высунувшаяся из окошечка мама давно поджидала их, как гостей, чтобы с нею похристосоваться, разговеться и отпраздновать пасху, как это заведено было ее отцами; даже столик накрыла мама самым лучшим столешником.
Ионовна, как-то вперед Васи приплетшаяся домой, уже выглядывала из калитки, с веселием истинного праздника, первая встретила Васю у ворот, и первая же подошла с ним похристосоваться. Ионовна и тут не вытерпела: пожалела о том, что Вася не проснулся утром пораньше, – увидал бы, как весело солнышко играло на восходе. – «Солнышко-то божье, вишь, радуется, золотик мой, тому, что Христос-батюшко воскрес». И за этим тотчас потащила Васю к поставленному на стол лукошку, в котором сидели и поглядывали красными сургучными глазами черненький петушок и беленькая курочка.
– Ну, мать, теперь давай христосоваться, а ему разговляться; он и так долго ждал пасхи.
Отец перекрестился и расставил по столу узлы. А Вася вздохнул поглубже, чтобы уж окончательно показать маме, как он устал и как он долго ждал.
Веселая мамынька заговорила: «Ну, сейчас, сейчас». Начала суетиться около узлов, вывязала из одного петые куличи, из другого пасху и красные яйца; сняла с полочки от образов еще яйцо отдельное, которое получила в церкви, в заутреню, от священника, разрезала его на три части, посыпала четверговой солью и стала христосоваться с тятей и Васей.
Вася, по растолкованию старой Ионовны, должен был подойти сперва к отцу и матери, и сказать им: «Христос воскрес!», потом точно так же он должен был сходить и сказать то же Василию Иванычу, Марье Александровне, институтской барышне, Илиньке, дяденьке питерскому, Асафу Миронычу, Аскалону Иванычу и всем, кого встретит и увидит, ко всякому протянуть снизу вверх губы и со всяким поцеловаться непременно трижды крест-накрест, по старинному прекрасному обычаю христианскому, – обычаю, столь же дорогому и заветному для мамы и Ионовны, как наша святая старина. В заключение она добавила, что самое целование непременно нужно начинать с правой стороны, а не с левой, и что целование без яиц не так еще важно, как целование с яйцами, и что яйца непременно нужно брать куриные, и лучше всего – у кого есть – от курицы белой.
– Так-то так, да вон-то как! что к господам-то мы не идем? А ведь похристосоваться с ними нужно? Как ты об этом думаешь, старая Ионовна?
– Ах! в самом деле, сыночек; хорошо, что вспомнил отец-от: ступай-ка, ступай, пока никого нет у них. Вот было беда-то, а у меня и из ума вон вышли господа-то.
И затем все трое – и тятя, и мама, и Ионовна – пустились изъяснять Васе, как вежливее нужно ему подойти к господам и как поучтивее следует с ними похристосоваться. А мама, несмотря на то, что это все было на пасху, даже потыкала сынка пальцем в голову, как свайкой, и провожая добавила:
– Смотри же!
– Да ты бы сама его отвела, – добавил тятя: – а то, смотри, один-от пойдет, чтобы не вышло еще чего-нибудь…
Что могло выйти – это я расскажу впоследствии; а теперь поведем наш скромный рассказ о том, как маленький Вася, по совету отца и матери, отправляется поздравить господ своих с праздником.
Маленький Вася хочет уже поумнее и поаккуратнее, – словом, по-праздничному послушать и выполнить все, что говорили ему тятя с мамой относительно поздравления господ, а главное – относительно христосования с ними. Но вот опять обстоятельство: тятя с мамой как-то не сходятся на этом пункте. Тятя, например, поддерживает сторону барина, и утверждает, что барин любит, чтобы целовались с ним по-христиански, непременно три раза; и даже сердится на тех, кто христосуется с ним не трижды. Мама, напротив, поддерживает сторону барынину, толкует Васе свое, чтоб он не лез к господам с своим рылом, а просто бы подошел к ручке: барыня, говорить, целоваться терпеть не может, а барышня институтская и еще того хуже; следовательно, нечего выводить их из терпения для такого великого дня. «Грех-то весь на тебе же, Вася, и будет, если ты их разгневишь. Поскромнее-то лучше будет, – продолжала мама, – они же
