еще ходчее и желток.
– Впрочем, ты ведь еще вчера разговлялся?
– Это-с неправда, дяденька, – вчера я не разговлялся; я вчера только одно яичко съел – попробовал только.
– А что, братец, не обработать ли и мне с тобой парочку?
– Обработайте, дяденька, что же-с – ничего. Мамынька вон сколько их наварила, – сказал Вася с весельем истинно-праздничным, указывая на полную чашку, и открыв еще тряпку, под которой стоял полный яйцами горшок.
Петербургский человек заворотил обшлага у сюртука с желтой подкладкой, – на которой с любопытством остановился Вася, – и изящно приготовил себя к луплению яиц.
– Дяденька, а дяденька! – заговорил тихо Вася, облупив пятое: – зачем это у господ на столе в гостиной поставлен масляный барашек? Славный какой: с золотыми рожками, травка во рту, с красным ошейником. Его всегда, что ли, ставят на пасху-то?
– Всегда, братец. Этот барашек – Иисус Христос, – ответил тотчас дяденька.
Озадаченный этим необыкновенным открытием, Вася замолк и только, поглядывая в шестое всмятку, подумал про себя: «Фу, ты, Господи! какой я дурак. Ведь вот уж и новую-то барскую священную историю всю почти проучил насквозь, а до сих пор вот не знаю, что люди умные делают из масла вон что! ведь это ни на что непохоже. Ну, когда же я-то буду знать все эдакое немецкое да петербургское, – такое, что знает мой дяденька? Поди-ка я этак спроси вон у тятеньки: «Что, дескать, это барашек-то значит?» А он просто и ляпнет: «Это, дескать, просто масло», – а вон оно, что значит! Ступай-ка раскуси это «простое масло».
Петербургский человек между тем обработал парочку яичек, растопырил обе руки, как лучи, запустил их в полотенце, чрезвычайно долго тер, и потом, вскочивши с места, ловко повернулся на Асафовых французских каблуках и исчез опять на улицу.
Васю взяло однако сильное сомнение, так что он хотел было об этом потолковать с отцом и убедиться окончательно: правду ли говорит сам-то питерский дяденька о барашке? Но Вася боялся однако спрашивать на пасху родного о чем-нибудь ученом. Вася знал уж наперед, что тятя сейчас ведь уж и привяжется. А там еще, пожалуй, упрется и на историю, а там уж и пошла писать история: ты, дескать, учил сам историю, да справься с историей, да давай историю, да читай мне историю, да и выйдет из всего этого такая скучная история, не хуже какого-нибудь полугодичного училищного экзамена с привязчивым смотрителем. Тятя уж известно какой человек: ему там что за дело, что такой большой праздник, из праздников праздник, да еще первый день пасхи: он, пожалуй, еще за книгу… «Вот тебе и барашек будет! и не захочешь вперед спрашивать! Нет, я уж лучше после спрошу про это когда-нибудь, – там на Фоминой неделе».
И Вася после того, одинокий, как отшельник, еще усерднее пристроился к яйцам и принялся лупить их немилосердно.
– Ну-ка, брат, Василий Павлыч, чокнемся, что ли? – сказал весело подвернувшийся Аскалон Иваныч и подвернул под самый нос к Васе свое яйцо, которое держал в горсти и как будто на показ выставил один только носик его.
Вася попробовал об зубы несколько яиц из горшка, выбрал наконец самое крепкое, кокнул им в яйцо Аскалона Иваныча и, переконфуженный, прибавил: «Ну, этак как, пожалуй, всю чашку проиграешь: ваше-то верно собачье?»
– Да, есть, брат, тот грешок маленько; пожалуй, что и так?
Аскалон Иваныч взял выигранное яйцо. Вася выбрал было еще яйца два, и те кокнул, и те проиграл.
После того он махнул рукой и сказал решительно: «Будет с вас и этого!» И за этим опять приготовился было напуститься еще на яйца.
Но у нас бывают дни, которые так аккуратно прописаны в брюсовом календаре[22], дни, в которые не только не сделаешь ничего путного, даже десяточек яичек, и то не может доесть человек удачно: помешают да и только! Такой брюсовский день нашел на Васю именно в первый день пасхи. Только было разохоченный Вася протянул опять лапу – входит сам отец.
– А ты, брат, уж никак того… уписываешь?
– Нет еще, тятенька, не уписываю, – я только разговеться хотел, я еще только…
– Знаю, брат, я твое разговенье-то. Ну, валяй, валяй, ничего уж… – Мать, дай-ка нам чайку – размочить вон Васе желточки.
– Ну, сейчас, сейчас… – заговорила торопливо веселая мамынька.
И за этим тотчас зашипел аппетитный пузатик самовар, заплясали по столу чашки, показались субботкины сливки, в которых ложка торчала, как в сметане.
Из семьи дворецкого Павла не были конечно выключены и Ионовна с Анхимычем, и золото-серебряный куманек петербургский, и даже коровница Лепестинья с мужем. Все уселись около самовара, все принялись фыркать и вытягивать из блюдечек чай, молча и искусно уставляя их на пятерню, чтобы донышком не жгло человеческую руку.
Вася, по разрешению отца, принялся уже окончательно за яйца, а противные, которые останавливались в горле, начал проталкивать чаем, намазывая при этом творог на кулич, соль на яйцо, масло на ветчину – как, видал, делает барин – и все это опять-таки заливал и запивал чаем.
Вот после всего этого он уже окончательно почувствовал, по-своему, по-ребячьи, что наступила и настоящая пасха.
А наконец когда его отпустили бегать сколько хочет, играть как только можно было выдумать, когда его сводили в комедию, сводили под качели, сводили в гости на ветрянку, сводили даже позвонить на колокольню, сводили везде, куда только было можно; когда увидал он, что и сам маленький Ваня, для такого великого праздника, встал с своей четверни и смело пошел, по человечески, на двух ногах; когда увидал он на всех улицах снимание шапки и троекратное целование при встрече с знакомыми; когда Вася увидал, что все наряжены, все веселы, кто из кучеров и солдат подкутил, а кто из мастеровых, щеголеватых портных ну просто так гуляет с тросточкой, да подшаркивает с улыбкой перед девками, ходящими под ручку парой, или тройкой; когда удалось ему разика два-три так ловко подвернуть на чурбане доску, что сама кисейная Полинька, со своими пунцовыми бархотками на руках и со своими новыми подвесками, которые ей подарил семиюродный братец, чуть было не шлепнулась с вертлявой качели носом прямо в грязь; когда удалось Васе лихо обработать в козны даже и самого учителя Асафа, и семь раз на шашках запереть заштатного учителя Аскалона Иваныча в такое место, что над этим хохотали вовсе горло даже и Никишка форейтор с Вавилой дворником; когда Вася увидал даже и Ионовну, под качелями, с самой праздничной улыбкой, – услыхал, как и она закричала ему издали весело: «Ах, Васенька, золотой мой!
