и ты сюда пришел; поди-ка, поди, посмотри, мой родной, я проведу тебя: вон у моего у крестника, у Оськи, в комедии бесовщина-то какая! веселье такое, что просто поди-на!» – когда Вася наконец подметил, что везде гармоника да балалайка в ходу, везде пляшут, играют и поют так горласто, что заглушают даже самый праздничный звон колоколов; когда Вася увидал наконец, что некоторые даже тыкаются и носом, и загибают такое крепкое русское словцо, от которого стыдливая на вид горничная заворачивает нос покруче, нежели от нашатырного спирту, – тогда он окончательно убедился, что это была действительно настоящая пасха, то есть тот широкий русский праздник, который семидневной свободой искупляет жизнь вечного труженика и семидневным небесным веселием бодрит жизнь бедняка, тот самый размашистый, отчаянный, разгульный, широкий праздник, о котором веселый малый подчас говорит так: «Ведь я ее, матушку, год целый ждал, – нечего тут меня упрашивать да умаливать: «Полно да полно!» – полно будет в Фомин понедельник, вот тогда пожалуй и полно, а теперь я знаю, что делать: катай-валяй, да и только!..» И веселый человек выпьет, пошумит, погуляет, подерется, помирится, ляжет, проспится, опохмелится, опять напьется – заворотит даже от горечи жизни и красное словцо барину своему, снова проспится, одумается, возьмет закомуристое словцо свое назад, и снова опохмелится, и опять заворотит еще два барыне своей, и затем веселыми ногами сходит в кутузку, как на именины, и возвратившись оттуда здрав и невредим – опять опохмелится, напивается и еще-таки заворачивает среди улицы три забористые словца! – Вот так праздник, славный праздник!
Недаром же ты, пасха, стоишь во главе весны, и с тебя начинается обновление природы, как будто новая жизнь русского человека. Недаром с тобой все на Руси оживает и старь, и млад, и средний возраст. Старик покидает свой теплый уголок на полатях; он идет ночевать на завалинку – ковырять свой вечный лапоть и смотреть на вечную потасовку ребятишек из-за кознов; старуха для тебя забывает свою любимицу-печку, и с годовалой внучкой идет на улицу посмотреть вечное катанье яиц, и полюбоваться играми резвой молодости, или поворчать да пожурить наше новое ветряное племя. С первого дня красная девка бросает свой овчинный шубняк и напяливает свой летний кумачный сарафан; с первого дня удалой молодец, вместо бараньей шапки и зипуна, надевает поярочную с пером павлиньим, да красную рубаху, с медным гребнем и кистями поясов; с первого дня, после вечных зимних посиделок, прокопченные дымом сырой осиновой лучины, выйдут они, вымытые и разряженные в сапог и коты, развернуть свой широкий хоровод. С первого дня заводится она – песня русская, песня звонкая, раскатистая, и пойдет она по Руси-матушке, растечется во широку даль, отзовется перекликами везде, и застонет мать сыра земля под весенней пляской молодца, и отгрянет гул до Троицы, отзовется и на Духов день, и замолкнет разве к осени. И пойдет вот она – душа девица, а за ней и разудалый добрый молодец, и возьмет он ее руку белую и вожмет он руку у сердца; она взглянет огневым глазком, словно месяц из-за облачка, да потупит очи ясные, как пред исповедью матушки, и зардеет кожа алая, словно утром заря-зоренька! Как пойдет она с ним об руку, в звонкой цепи не оторвется; расплетется в плетень с девками, да опять с ним и очутится, и опять уж идет об руку, и опять взглянет на милого, как рублем дарит сердечного! Разыграется, распляшется она, распоется, расхохочется, разойдется с ним с улыбкою; побежит от него в играх прочь, да так дастся изловить себя, что сердечишко ток-ток забьет! И хохочется звонким голосом, и поется ей соловушкой: «Сладко, сладко жить с милым дружком, сладко выйти с ним на улицу, еще слаще в горелках по весне, еще слаще в хороводе с ним пройтись, возвращаться с зарей утренней, поприжаться в темноте к нему, и послушать речи ласковой, речи милого-сердечного, от которой душа девицы тает словно белоярый воск, и горит пред ним, как свечечка, все любовью горит солнечной!» Любо – сладко жить с тобой, весна! Люб ты сердцу, светлый праздничек; от тебя все беды девушки, те беды, что сердцем вяжутся, что душою заплетаются, игрой-смехом переплетаются и любовью начинаются! те беды, что под венец ведут, и дарят нам счастье-радости, родной матушкой крещенные, самим батюшкой благословенные. Эх! широкий русский праздничек! ведь недаром в поцелуе у тебя все любовью дышит братскою: погляжу ли на любезного, обниму ли мужа верного, поцелую ль брата милого, поклонюсь ли своему батюшке, припаду ли на грудь к матушке, приголублю ль дочку-ласточку, приласкаю ли кормильца-сынка, — все мне слышится: «Христос воскрес!» – все мне чуется: «Воистину!» – все мне верится и плачется, и любить весь мир так хочется: размахнул бы широко рукой, обнялся бы с ним, как брат с сестрой!
И все мы, все: и Вася, и веселый человек, и добрый молодец с красною девкой, и дедушка с бабушкой, – все мы чуем, что есть другая пасха, которую ждет истинный христианин, как утро ясного солнышка, как птичка ждет утра, как цветок жаждет животворной росы и луча света; есть пасха, которую встречают люди со слезами радости, с восторгом сердца, та пасха, с которою душа стремится к богу, голос дрожит от полноты чувств, и сердце бьется в груди, как родник живой воды; та пасха, с наступлением которой все фибры настраиваются с гимнами утрени, чтобы воспеть воскресшего; все поры отверзаются к восприятию небесного веселия, и весь бренный состав человека испаряется в свет и дух и, исчезая в неприступном свете Христа, сливается с душою всего христианского мира; та пасха, в которую истинный христианин глубоко чувствует виду своего воскресения и ясно сознает свое нетление и вечность!
Но Васе еще глубоко нужно было окунуться в бездну житейского моря, много поглотить горечи и несчастия, грузясь в жизненные пучины, чтобы сколько-нибудь почувствовать пасху духовного веселия, пасху искупления и новой вечной жизни.
И вот он пошел дальше тропою житейскою. Проследим же, мой снисходительный читатель, его полную счастья и несчастия жизнь.
Глава VIII
Я сказал: жизнь. Всякое слово – жизнь! «Жизнь пережить, не поле перейти», – говорит умная русская старина. И сам маленький Вася видал часто, с каким тяжким вздохом выговаривает бабушка Ионовна эту глубоко-знаменательную пословицу.
В самом деле, что труднее для человека на вольном свете, как не сама его собственная жизнь? Царь и раб, богач и нищий, счастливиц и страдалец – все живущее на земле нудится тем бременем, о котором
