просто конечно, а собственно для великолепия и убранства стола. Но и этого мало: над всем этим – и над свиными ногами, и над головой самой свиньи – красуется еще, посредине стола, обжаренный цельный баран без головы, поставленный на четыре ноги, как следует всякому четвероногому.
Вот каков стол помещичий на пасху! Впрочем, много еще, много достопримечательного можно бы увидать на русском, праздничном барском столе.
Сам Василий Иваныч, разговевшись как следовало, сидит недвижно на диване и получает поздравления и поклонения от приходящих; он жалуется на то, что мало спал ночь, Марья Александровна, утомленная праздничной обедней, опрокинувшись в пуховое свое кресло, тихо говорит с подходящими и только протягивает ручку на целование. Институтская барышня, общипывающая все утро бантик, вместо бабочки, тоже не целуется ни с кем, а только говорит подходящим к ней: «Воистину воскрес. Вот тебе яйцо, а целоваться я не могу». Анна Васильевна и Илинька-лентяй, как главные хлебодары и распорядители яиц, щедро раздают их каждому из приходящих.
Что в особенности поразило Васю в барской гостиной, так это страшные вороха яиц, приготовленные на особенном столе, для раздачи в первый день пасхи, и нищим, к окну подходящим, и дворовым своим людям, после христосованья. Много видел Вася яиц на своем веку, но столько враз никогда и нигде еще не видывал. «Это, пожалуй, и в год не съешь», – подумал он про себя и направился христосоваться прямо к барыне. Барыня была так добра, что даже протянула ему руку и сказала: «Воистину, Вася, воскрес, – и даже наконец добавила: – Какой он франт был сегодня у обедни, с воротничками даже!» При этом институтская барышня скорчила какую-то улыбку, вроде жалкого плача, и даже не утерпела, сказала что-то по-французски. За Васей подошла к барыне Марфа Семеновна. Марфа Семеновна попросила у барыни с поклоном, пожаловать поцеловать ручку ее Ваньке. На что барыня ответила: «Ну, вот еще этому суслику ручку – он не смыслит еще ничего. Иди, дай, милый, и ему тоже яичко». Тем и кончилось представление маленького Вани к господам своим на пасху. И чтобы Ваня не лез более и ни тащил бессовестно, что попадет ему в лапу, – мама тотчас оттащила его самого обратно в избу. Зоркий же Вася между тем остался еще поглазеть и подивиться кое-чему в барской гостиной.
С удивлением, например, посмотрел Вася на бородатого дворника Вавилу и кучера Ларионыча, которые туда же пошли в гостиную с дегтярными своими сапогами, поклонились барыне низко и тоже, обтирая бороду ладонью, поцеловали у нее ручку, приговаривая шепотом: «Христос воскрес, сударыня!» Еще более удивился Вася, когда гужеед форейтор Никишка и запасливый судомойка Тишка – поваренок младший – и те смело подошли христосоваться к барышне институтской, приговаривая: «Позвольте, сударыня-барышня, хоть ручку то поцеловать». Наконец еще более удивился он, когда вслед за этим и стряпка, и прачка, и скотница, и бабушка Сидориха, которая во всю свою жизнь не подходила к господам близко, и все остальные дворовые бабы и ребятишки смело полезли в гостиную, и все лезут наконец христосоваться с господами. Все с каким-то особенным праздничным благоговением, в глубокой тишине, подкрадываются к дремавшему Василию Иванычу и к ожидающей в окно гостей барыне, все толпятся около господ своих, целуют ручку барыни и наконец получивши от Илиньки-лентяя по яйцу или по два, кланяются низко, прося молодого барина: дозволить им поцеловати золотую ручоночку алмазного барчоночка. А седые почтенные старики и преклонные летами старухи, вроде Ионовны, те кланялись до дверей. И затем еще-таки кланялись уходя, вовсе забывая, что они беспрестанно жалуются на спину.
Да, многому, может быть, и еще пришлось-бы подивиться маленькому неразумному Васе в гостиной, если б его не пронял наконец такой голод и нетерпение, какие приходят к детям только на пасху, как соблазн и искушение после великого поста. Хорошо еще, что соблазны эти, как и поздравления, были очень редки, а именно: Вася в настоящий период поздравлял господ своих только на пасху да в большие праздники, которые тятя с мамой называли годовыми, а Ионовна величала двунадесятыми. А если бы чаще! – беда. Вот и теперь он устал до изнеможения, так что ему захотелось наконец страшно есть. Анна Васильевна подала ему красное яичко, и Вася хотел уж было отправиться разговляться, в избу. Но вот опять беда! «Ах, ты Господи!.. – думает Вася. – И не уйдешь – этак, пожалуй, не разговешься до вечера? Смерть как есть хочется!» – В самых дверях остановили его еще: карлица да Степанида Ивановна Шустиха поймали за новый сюртук, и тоже ласково говорят по праздничному: «А с нами-то, Вася, похристосоваться?» Но тут уж Вася подумал: «Ну, пожалуй, и с вами похристосуемся: это уж недолго, – ничего…» И затем он тотчас побежал в избу разговляться вплотную, и немедленно пристроил себя к чашке с красными яйцами. Место, как видите, чуть ли не откупчищье!
В это время петербургский человек, повертываясь как флюгер на высоких каблуках, пришел от ворот в людскую – себя показать и людей посмотреть. Не помятый и самой страшной толкотней обедни, его голубой галстук и полосатая манишка, его сюртук с красно-розово-желто-зелено-белой подкладкой, его наконец широчайшие, с раструбами величайшими, цвета парижского дождя или грязи, панталоны, – все так далеко отличалось от обыкновенного платья дворни, как небо от земли. Одна возвороченная к часам цепь, с пристегнутыми к ней брелоками, изображающими графин, окорок, рюмку, вилку, оленью голову и еще какия-то необходимости – была такое удивление для дворовых ребятишек, что не успеет еще петербургский человек остановиться где-нибудь для красования, как смотришь: пьявки-мальчишки и носами, и глазами впились уже в необыкновенную цепь. Петербургский человек остановился в избе перед окном на улицу, и левой рукой заворотил необыкновенную подкладку сюртука пониже поясницы, а правою начал ковырять в зубах натощак, не евши однако говядины почти с шестой недели. Впрочем, он ковырял не потому, чтобы что-нибудь завязло; а так собственно для того, чтобы можно было плюнуть сквозь зубы по моде, да еще показать дворне низанную бисером, новую зубочистку с зеленым шелковым хохолком.
Петербургский человек, постоявши минут пять, как в рамке, в окне на улицу, и полюбовавшись внутренне собою, отправился наконец в чуланчик и как-то мимоходом спросил Васю:
– А ты, брат, лупишь уж яички?
– Да-с, дяденька, луплю понемножечку, – вывел праздничным голоском Вася, и, обтерши ладонью нарисованные желтком усы, пропустил в это время белок, – только гораздо уже свободнее, нежели вчера.
– А что, братец, после поста-то, я думаю, ловко этак пропустить парочку, другую?
– Ничего-с, дяденька, ловко.
И Вася проглотил
