сделалась настоящая яичница, и пошел со вздохом за тятей домой, обтряхивая да облизывая пальцы, да поплевывая в оставшиеся на улице, кое-где мелькавшие плошки. Поплевывание делалось конечно так ловко, чтоб не увидал отец; ну, а все-таки плюнуть в плошку нужно было непременно, потому что Васю забирала сильная охота посмотреть, как фыркнет сердитый огонь на его плевок. А шалилось еще конечно больше потому, что все члены Васи прыгали и шалили сами от веселого праздника.
На кого из нас не производило глубокого впечатления это могущественное, воскрешающее слово «пасха»? Что же должен чувствовать ребенок, который семь недель ожидал ее с томительным нетерпением детского возраста, который свежим младенческим взглядом проследил всю суматоху предпраздничных дней, который наконец сердцем подслушивал всякий вздох ожидания мамы и Ионовны, в полночь пробужден был сияющими их праздничными лицами и, еще не очнувшись, слышал уже высокоторжественные звуки колоколов и видел уже яркое сияние праздничного света? Что чувствовал Вася в то мгновение, когда он был звонким певцом, восхваляющим свою милую пасху, и к этому был еще отовсюду окружен веселыми лицами праздничных людей? Что почувствовал ребенок, когда наконец самое слово «праздник» – такой очаровательный и милый звук для детей – лежало у него на сердце, как он сознавал, что пришло то время, когда можно не учиться целую неделю, бегать и играть сколько душе угодно, ходить и гулять везде и с тятей, и с мамой, и с Ионовной, и наконец, без брани за ученье, можно все высмотреть и расспросить? Что после всего этого мог высказать на словах маленький ребенок Вася? – Ответ короток: все это так подействовало на свежие детишки нервы, что он, как будто захлебываясь праздничным воздухом, дорогой же обращаясь к отцу, сказал:
– Какая славная была заутреня!
– То-то и есть, а ты еще не хотел идти к заутрене!
Вася на это ничего не ответил. Враз ему сделалось и стыдно, и жалко, и досадно, что он, по упрямству своему, не хотел идти к такой веселой заутрени. Он даже подумал про себя: «А ей-богу славно было у заутрени, еще бы выстоял такую-другую».
Но за этим непорочным и милым желанием и ребяческое малодушие взяло-таки свое. Вася после похвалы великой заутрене, тотчас обратился к отцу с скромным вопросом такого рода:
– А что, теперь можно поесть? Пасха пришла ведь?
– Нет, мой друг, есть рано еще теперича – после обедни есть; а теперь ляжем-ка да уснем, – вот это дело другого рода.
– Значить, еще не настоящая пришла пасха-то? – прибавил Вася вроде рассуждения с отцом.
– Ну, там настоящая или не настоящая, это не твое дело – ложись да спи! говорят тебе, – выговорил твердо отец: – сон разгуляешь, после не заснешь.
Вася тотчас по голосу родительскому услыхал, что его рассуждения не принимаются, тотчас начал завертывать себя в одеяло, как будто от тятиной двухвостки, и кренделем уложил себя в постель, пошептывая про себя:
– Да, чего тебе, уснешь, как же! есть – смерть как хочется. Что уж это такое? молишься – кусочка не дают! – И затем он глубоко вздохнул.
В это время в чуланчик пришла мама и за нею просунула голову Ионовна, ища глазами своего любимца и поглаживая в руке еще какое-то особенное, маленькое, шпанское яичко, которое она выменяла у соседки – именно для Васи.
– Вы уж пришли, а мы вас там было посматривали.
– Да нечего там долго глазеть-то: отзвонил, да и с колокольни долой; отошла, – ну я сейчас и вон. Отдохнешь хоть немного до обедни-то.
– Ну, а этот улегся уж?
Мама с любовью наложила руку на одеяло, а Ионовна высунулась из-за плеча.
– Я уж сплю, мамынька, – отворив одеяльную западню, проговорил тоненько Вася.
– Ну, Христос с тобой! – спи.
Старухи еще поговорили о том, кому идти к обедни, а кому остаться дома – караулить свечи у образов да маленького Ваню: потому что бабушка Сидориха караулила в заутреню, и ее нужно было отпустить к обедни. Сделавши кое-какие замечания о корках куличей, да о неудачной выборке сандала, за которым ходила знающая свое дело Ионовна, – решили даже, что маленькую куличу Васи тоже непременно следует отнести в церковь. «Петая будет лучше для ребенка», – заметила Ионовна. Затем старухи разбрелись.
– Мамынька, а мамынька! я что хочу сказать…
– Спи, говорят тебе! – выговорил твердо тятя. – Экой ты, братец, болтун, спать не даешь.
И Вася после того окончательно нахлобучился одеялом с годовой, сделал только окошечко, чтобы просунуть свою мордочку. И затем тотчас принялся сопеть и представлять спящего.
А между тем долго, долго виделись ему и разноцветные стаканчики, и фольгою наряженная свеча у священника, и новые, беспрестанно меняющиеся, светлые ризы, и его собственное пение, и рекомендация тятиньки, и похвала батюшки-священника, с золотым яйцом, и свеча пред ликом каждого молящегося христианина, и отражение всех их разом в стеклянном шаре под паникадилом, и движение и волнование тяжелой народной массы, и священник там далеко движущийся с кадилом в этой черной, громадной туче народа, и его веселое смеющееся лицо, и его торжественный выход с крестом, на котором распят Тот, Кто теперь воскрес, и торжественное поднятие этого креста в воздух, и звучное его слово: «Христос воскресе»; и затем этот дрожащий, пробегающий по церкви, как молния, ответный шепот: «Воистину воскрес!» – и это торжественное рокотание народа, отдающееся во всех уголках, и весело носящееся под сводами церковными, и радостно улетающее на небо от сонма всего христианского мира! И наконец это страшное волнообразное движение ко кресту, – натиск и давка, где кипит такая полная сила нашей народной свободно торжествующей жизни. Все, все мерещилось Васе, все представлялось ему, что только было в заутреню на первый день пасхи!
Васю точно также разбудили к обедне, но уж безо всяких условий надели на него новый сюртук, новые брюки и сапоги, над которыми Ионовна трудилась целую страшную пятницу, подмазывая их жирцом да маслицем, чтобы смотрели по-праздничному, – надели новую клетчатую фуражку с кисточкой, даже новые пеньковые перчатки, пальцы которых были похожи на дули. Так что, когда Ионовна подвела его к осколышку зеркала и предложила заглянуть, так Вася решительно увидал, что это просто прелесть.
Отец завернул в салфетку куличи (свой большой и Васин маленький), яйца, сыр, три свечи желтого воску – и пошел с Васей к обедни. Вместо мамы, поплелась за ними скорченная Ионовна.
«Вот она верно настоящая-то пасычка где сидит! – подумал Вася, запуская глаза в салфетку. – Как-только приду от обедни, сейчас отхвачу себе половину: есть до смерти хочется!» И за этим Вася даже облизнулся.
Всю обедню – как
