А нет, так старший брат заступится за обиженного, да самому Васе задаст такую потасовку, что Вася долго после того, сквозь все щелочки заборов, ругает «разбойником» старшего. Ну, а теперь с Ваней совсем не так идут дела! Во-первых, Ваня по летам не сладит с Васей и, вместо потасовки, всегда только протягивает ему шею; во-вторых, кроткий и мягкосердечный Ваня никогда и не жалуется на брата, а все теребачки принимает от него, как от настоящего своего учителя, веруя воистину, что брат учит его уму-разуму. А кроме того, часто случалось и так, что вместо жалобы, он же, милый, где-нибудь из-за угла еще и шепнет Васе: «смотри, вон мама с плеткой – спрячься скорее!» – и тем еще спасет Васю от излишних наставлений двухвостки! Во всех жарких схватках на улице лез за брата вперед и норовил уже, как комар, укусить противника сзади, или стащить за ногу с родного брата; а не то, так, стоя над ним, зальется горючими слезами, когда того дуют напропалую. Один только раз и бежал Ваня с поля битвы, один только раз – на ругачку Васи: «Зачем, скот, не помогаешь?» – ответил робко: «Боюсь, братец, – убьют»… Да и то, как только Вася с укором назвал его «трусишкой», то он дал себе рыцарское благородное слово – крепко стоять за братнюю шерсть и никогда больше не уходить. Дуй его, сколько хочешь! ничего: он был уверен в том, что это все за кровного братца. Ну, как же после того не сдружиться Васе с таким славным человеком? – Посудите.
Прежние отношения Васи к отцу тоже во многом изменились. Вася любил теперь отца уже не за то только, что тот по-прежнему таскал ему всякую дрянь в гостинец с базару. Теперь уже не бежал Вася к отцу с тем беззаботным нежным чувством, с которым бежал когда-то к отцу-баловнику, который брал его всюду, куда бы только ни вздумалось ребенку. С тех пор, как этот отец стал чаще и строже говорить, что вместо баклуш пора приняться и за дело; «учиться, нужно учиться!..» повторял он беспрестанно, и повторял это, как приказание, как закон отчий, – коротко и сурово, строго и неприветно, без ласки, без любви, без совета и даже без объяснений, в чем именно польза науки, и что в том хорошего из того, что уже сделано? С тех пор, как отец этот, до крайности добаловал Васю маленького, теперь круто и жестко повернул его в другую сторону, да стал чаще браться за плетку, и еще сам сплел для своего кровного сына, такую славную сыромятную, лошадиную здоровенную двухвостку, – с тех пор – чистая, святая любовь ребенка уже дрогнула! Я не хочу сказать, чтоб она умалилась, – нет! не умалилась, а стала уже помрачаться страхом; и всякое новое огорчение ребенку, а в особенности всякое частое посовывание под нос кнутовища со словами самого родного отца: «Понюхай-ка, чем это пахнет?» – все это имело громадное влияние на чуткую душу ребенка, и страх уже отчудил милого и приветливого Васю от отца!.. Сегодня и завтра вращаясь под этим гнетущим страхом, ребенок не только одной физической болью, а даже и умом и сердцем стал понимать, какие у него наконец тятя и мама! Он уже начал тонко чуять, как они суровостью своего нрава и решительною упрямою своею волею не давали сделать ему свободного шагу, и уже начали окончательно подчинять себе его резвую, шаловливую и своенравную волю, и начали подчинять ее не законно, – чрез сердечную связь детей с родителями, или через горячую родительскую любовь к детям, – а прямо какими-то дикими путями неистовой родительской власти, раболепного повиновения и наконец такого бесчеловечного страха, с каким дитя должен бояться только зверя и черта, а не отца и матери! Вот, вот, вот что рвало уже связи кровные между дитятею и отцом! Чуткое и нежное дитя, Вася стал уже сознательно понимать, какая разница между материнским мягкосердечием и горячею, но бесчеловечною любовью отца. Он теперь уже часто начал убеждаться в том, что маму можно не послушаться – мама только поворчит, а, пожалуй, еще и помолчит, из страху не скажет тяте; между тем как тяти не слушаться было решительно невозможно! У тяти завелась теперь вон какая новая, крепкая, лошадиная двухвостка, которая с одного взмаху внушает такое повиновение, какого и сам Василий Иваныч, ежедневными зуботычинами, не мог внушить околотням своим, казачкам Трошке и Мирошке.
К старым учителям своим Асафу Миронычу и Аскалону Иванычу, несмотря на все внушение мамыньки, Вася сохранил одно холодное уважение и сухую неприветную вежливость, как будто сердцем чуя, сколько они мучали его русской наукой. Он забыл даже, что учитель Асаф иногда очень рано отпускал его из училища-острога, а заштатный учитель Аскалон почти всегда играл с ним в козны, шашки и дураки. Все забыл Вася, отделившись от них временем, пространством и новыми житейскими заботами! Об отце дьяконе Вася сохранил одно только воспоминание: как, по субботам, с воскресной улыбкой и полной тарелкой, подходил к отцу дьякону и говорил ему ласково: «А вот мамынька блинков прислала, – помяните дедушков Кузьму с Семеном». – О Федоре-башмачнике он только и помнил, что был у него учитель Федор-башмачник, и что ему следует поклониться, когда тот издали кричит ему: «Эй, Вася, здравствуй!» Словом, если что ярко и памятно запечатлелось в душе ребенка, так это строго-важная фигура крестного учителя – первого, с которым он томительно проходил аза-ангельского и архангела-архангельского, и который, перегоняя его ребяческие быстрые склады, сам выговаривал ему твердо: «Будь благочестив, уповай на бога и люби его всем сердцем». Эта важная фигура крестного и теперь еще так ярко сверкала в памяти ребенка, что маме стоило только выговорить: «Поди-ка, никак вон крестный из деревни приехал», – Вася стремглав летел на двор, весело бросался под колеса идущего воза, издали протягивал и крестному руки и губы, и на важный вопрос крестного: «А что, учишься, крестник?» – отвечал животрепетно-весело: «Учусь, крестненький, и нониче еще все!» – Словом, это был тот полный образ наставника, который Вася сохранил в душе своей во всю жизнь.
Почему это было так – понятно без пояснения. Богобоязненный Федосей Лупыч на словах только говорил Васе, что без розги учиться нельзя, а между тем, глубоко уважая нежное детство ребенка, на деле этой розгой ни разу его не хлыстнул, и если был сухой, маленький прутик воткнут на верху, в щелку, так это собственно только для училищного порядка, как необходимость, внушающая настоящий страх к школе. Во всех же случаях, где
