как-то не ладили, и между ними мало было общего. Это не потому конечно, чтобы в них вовсе не было сестринского, близкородственного чувства, нет! – а тут было виновато проклятое чинопочитание. Дворецчиха, а к этому еще и ключница, и кофишенка, так была занята своим почетным званием и должностями, что сестру свою, к несчастию недавно еще приехавшую из деревни, называла не иначе, как «мужичка», или прямо «деревенщина», – чего конечно Лепестинья терпеть не могла. Лепестинья на это всегда почти отвечала азартно: «Ну а ты барыня верно стала? с какого это боку припека?..» На что Марфа Семеновна тотчас начинала доказывать, что хоша она и не барыня, ну а все-таки такое важное лицо при дворе, без которого решительно нельзя обойтись и господам, как без правой руки. «Экая фря какая! Легко ли! да!.. чего тебе!..» – с большим азартом возражала Лепестинья. После чего, конечно, Марфа Семеновна, как старшая в доме женщина, никак не могла уступать сестре своей скотнице. Марфа Семеновна, как женщина более образованная, хотя и не зевала на весь дом, однако не менее язвительно отвечала сестре: «Ну, да вот фря не фря, а все-таки разливаю чаи с кофеями, а ты вот чистишь с мужем навоз! да!..» Последнее доказательство было так оскорбительно для скотницы, что та начинала решительно реветь на весь дом: «Шкура, выдра этакая! коего ты лешего зазнаешься больно? Экая невидаль какая ключница! да я плевать хочу на твое чайничанье-то; я сама тебе старшая сестра, вот что! харкну да и только, не больно я тебя боюсь!» – И затем рассвирепевшая скотница действительно харкала на сестру свою и тотчас убегала к мужу своему Вавиле отжаловаться на Марфу, которая будто бы совсем уже согнала ее со свету вольного долой. После такой баталии сестры не говорили по целым неделям и решительно не хотели знать, что они родные сестры. Маленький же Вася между матерью и теткой играл какую-то посредническую роль. Он употреблялся, например, в таких случаях, когда Марфе Семеновне нужно было попросить у скотницы сливок к чаю, потому что Субботка ее оказалась стельной, или чашечку молочка, для скотницына крестника Ваньки, потому что субботкино молочко свернулось. Сам же Вася ходил к тетке в гостя только в таких случаях, когда ему хотелось полакомиться сметаной. К чести же коровницы Лепестиньи сказать, она, по словам бабушки Чудихи, была «только крутенька и ндравна, а на деле баба льготная и на сердце отходчива». Через час она забывала всякое оскорбление, через два готова была наснимать сестрице самых густых сливок, через три напаивала крестника своего Ваню молочком, как теленка, а через четыре, так великолепно окармливала племянника своего Васю сметанкой, как могут окармливать только самые гостеприимные московские тетушки племянников своих корнетов-конногвардейцев. В обыкновенном же быту Вася оказывал тетке такое же небрежение, какое оказывала ей и вся дворня и даже дворовые ребятишки: все конечно более уважали щеголеватую ключницу, Семеновну, нежели замарашку Лепестинью, которая и жила где-то там на заднем дворе, в скотной избе, с барскими коровами.
В настоящее же время, когда коровница Лепестинья заняла да такое почетное место, когда, вместо телушки Середнушки и прочих скотов, стала питать молочком своим кровную барскую дочь, когда она стала на голове своей, вроде короны или кадушки с мороженым, носить богатый бархатный кокошник, великолепно утыканный рыбьей чешуей с дынными семечками, да когда она стала накармливаться барскими обедами и напаиваться барским чаем, – мнение дворовых мальчишек и самой дворни о разжиревшей Лепестинье Семеновне совершенно изменилось. Сестры родные тотчас помирились, а даже частенько начали беседовать в детской или в девичьей около самовара. Грудная Лиденька, виновница такого жирного счастья Лепестиньи, тут же где-нибудь торчала на полу, в уголке, и к ней тотчас же командировали Васю, с просьбою, чтоб он поиграл с барышней и не давал бы ей кричать, да мешать им наслаждаться вполне беседами чайной и словесной.
Теперь ясно оказывается, что Вася был знаком с Лидией, еще с того нестыдливого возраста, когда единственная на ней рубашечка была вся заткнута за пояс. Сперва, конечно, Васю влекли к барышне одни только игрушки. У Лиденьки, например, не знаю для чего, свисток с погремушками, в который она не умела и дунуть; за то в него часто так задувал Вася, что сама нечуткая Лепестинья, и та переставала беседовать, бросалась на свисток и вырывала его со словами: «Ух, батюшки мои! оглушил! уши все прожужжал!» У Лиденьки была стройная гармония, которую Вася не только раздвигал по целым дням, а еще надолго задумывался над тем, что это там поет так хорошо, лучше самого Парамоныча? нельзя ли как-нибудь расколупать и посмотреть, как это там поет? У Лиденьки была кукла с каменной головкой, которую Вася так тряхнул о пол, что череп разлетелся правильно, по-медицински, на шесть отдельных частей. Впрочем, кормилица Лепестинья на вопрос Марьи Александровны: «Кто разбил дорогую ее куклу?» – ответила, что кукла сама разбилась, а что племянника ее, Васи, в это время не только не было в детской, а просто и духу его не пахло. – Ну, чего же лучше? Посудите: игрушки такие милые; Васю приглашают играть; да еще, наконец, за Васю же и заступаются, если он ломает их или бьет! Помилуйте, да на таких условиях и всякий из нас пошел бы играть, если б какая-нибудь тетушка-кормилица сказала ему: «Садись, племянник, за меня, играй; вот тебе полный бумажник моих дорогих игрушек, свищи во всю Ивановскую, ничего!.. просвищешь, так я скажу всем, что они сами просвистались!»… А ведь относительно к Васе эти условия были еще выгоднее, нежели для племянника, положим хоть кавалергарда. Васе, конечно, было приятнее играть с Лиденькой, нежели сидеть привязанным на сахарную бечевку, у колыбели Ваньки-скота; а к обычаям тетушки-кормилицы было гораздо легче привыкать, нежели к обычаям тетушки-двухвостки, о существовании которой – в виде наставника – племянник-кавалергард верно и не слыхивал! Вследствие таких заманчивых обстоятельств, Вася незаметно стал припадать на корточки перед Лиденькой и представлять перед нею в утешение разные свои штуки. Рассматривая подробно все ее новые игрушки, он также незаметно стал рассматривать и ее, как игрушку, сидящую в одной подоткнутой сорочке.
С детским любопытством разглядывал он осунувшееся старушечье лицо барышни, которое, не знаю почему, бабушка Чудиха называла собачьей старостью, а старушка Иониха, оспоривая, величала сухото́й. С детским удивлением поглядывал он на соломенные ножонки Лиденьки, на которых кожа лежала так же гладко, как широкие казачьи шаровары на тоненьких чиновничьих ногах. Как модный доктор, с особенною осторожностью брал он барышнин кулак, похожий на обглоданный
