раз Марья Александровна напала на барышню-институтку за то, что та не так ответила ей какое-то французское слово, да так напала, что и институт-то назвала «дурацким». «Я не понимаю, – говорит, – чему вас там учили, когда ты слова порядочно ни можешь ответить?» Марья Александровна сердито указала пальцем: «Лидия, вон, и та лучше тебя это скажет… Говори, Лидия!»
Лидия пискнула по-французски.
Вася, вечно подслушивающий у дверей, так был удивлен этим французским писком, что даже подщелкнул языком и прошептал про себя, почесывая в затылке: «Как она лихо отдернула, и дылду-то большущую острамила! Ай-ай, эта Лиденька, какая, ей-богу! По-всячески говорит, даром что маленькая!» И по этим только двум словам нерусским он заключил о ее знании французском. И Лиденька в его воображении еще ярче стала выделяться от прочих детей.
После таких случаев, Вася, конечно, еще более заботился о том, чтоб угодить и понравиться барышне Лиденьке, которую так же все хвалили, как и его самого. После таких случаев ему даже более было приятно сидеть за классом у Павла Павлыча и выписывать именно такие ловкие и щеголеватые форты, которые в особенности нравились его барышне, Лиденьке. После таких случаев, самая рука его как-то ходчее ходила по бумаге, и так отхватывала длинные хвосты у добра, что маленькая соседка Лидия, поглядывая через руку, добавляла: «А ты меня сегодня перегнал?..»
А наконец, что решительно сблизило детей, это обыкновение дворни назначать своих ребятишек в услугу не только к тем барчатам, которые сидят еще на руках у кормилиц, в сомнительно-чистых пеленках, а часто и тем, которые будут еще родиться. Так и Васина мама, – как и всякая мама в минуту сердечной тоски о будущей судьбе своего родного сыночка-раба, – намекала сыну иногда в таких выражениях: «Вот вырастешь большой, и ступай-вон к маленькой-то барышне в приданое; она добрая такая барышня, бить-то тебя там и не будут… Вот и будет хорошо тебе за ней». А Вася на этого только мужественно покрякивал да думал: «Это так уж, мамынька, и будет, я уж знаю, что она будет моя барышня, я уж беспременно постараюсь – буду ее слуга». Вася даже подумывал было о том, чтобы намекнуть об этом самой Лиденьке, да пока сбирался, как бы это половчее выговорить, Лиденька назначила его сама себе. Смирная Лиденька увидала наконец, что прочих всех похватали: кому достался Трошка, кому Мирошка, кому Аксютка, кому Праксютка, а кому и Пишка с Манешкой полетели по две за раз в приданое: ну, а она за собой выбрала Васю да Акульку, царицу Савскую. Этим дворянским выбором Вася был до такой степени доволен, что с этого же вечера задумал, что ему следует непременно становиться за стулом своей барышни, когда она будет завтракать или ужинать, и непременно выполнять все ее господские требования, как выполняет их и сам тятя, за большим столом, за обедом. Ловкий Вася теперь не только напяливал сюртучишко, и на вопрос мамы: «Куда ты?» – заботливо отвечал: «К столу, мамынька». А даже, если не забывал, так и голову причесывал, что прежде делалось у него только в таких случаях, когда сама мама свирепо выговаривала: «Ширши-то пригладь; голова-то как овин, так копром и стоит, настоящий еж!..» А теперь не то: теперь он даже спрашивает у отца: куда следует класть хлеб за столом: на тарелку или на салфетку? и куда по-модному кладут ложку, с боку, или наверх прибора? Лиденька же, с своей стороны, как будто чувствовала, что услуга доставляет Васе такое удовольствие, придумывала еще от себя частые лишние требования и так нежно выговаривала: «Вася, дай мне, пожалуйста, кусочек хлеба; Вася, подвинь мне, пожалуйста, соль; Вася, дай мне чистую тарелку; Вася, налей мне, пожалуйста, стаканчик воды». И Вася тотчас выполнял все, чего она желала. Вася не только для этого учился у отца с особенным ярославским размахиванием ставить на стол маленькую детскую миску, или с особенным почтением, в виде покорнейшего слуги, подносить тончайшие ломтики хлеба своей барышне, он даже пробовал подвертывать тарелку с такой ловкостью, которой нарочно учился у дяди петербургского; а дядя петербургский видал, с какою ловкостью подвертывали тарелки при дворе. Дядя петербургский и служил у стола только два раза в год: на именины Марьи Александровны, за обедом, да на именины институтской барышни, на балу, за ужином, значит, он служил важно. Ну, одним словом: поднося с наклонением чичиковским, Вася всегда изгибался перед барышней своей, как параграф, а стоя за стулом ее, вытягивался, как восклицательный знак.
Лиденька это видела и понимала. При каждом Васином угощении водой, так ласково выглядывала она на него из стакана своими прелестными, темно-голубыми очами, как будто этот взор хотел выговорить нежно: «Благодарю тебя, Вася!» За этот один взгляд, Вася готов сам сделать все: за этот один взгляд, он готов был идти всюду; за этот один взгляд, своенравный и упрямый, даже гордый и грубый ребенок делался покорнейшим рабом маленькой крошки Лидии.
Мало того – он хладнокровно сносил всякие насмешки других детей; мало того – он терпел и переносил их злые и бесхарактерные выходки, вроде отталкивания от себя прочь мало того – он даже часто терпел побои от своей собственной мамы, за то, что он суется туда, где ему не-след, а еще пуще за то, что на него жалуются дети-барчаты! За этот добрый кроткий взгляд Лиденьки он перенес все, что может только выносить ребенок.
За то и Лиденька хорошо понимала все это; понимала и она привязанность к себе слуги своего Васи. Лиденька с своей стороны по-детски, что только могла, все готова была сделать для Васи.
Любил, например, Вася хорошо и гастрономически поесть, – Лиденька – при всем плохом аппетите – часто случалось, наложит себе полную тарелку соусу, пошевыряет в нем вилкой и так приветливо скажет: «Вася, возьми, это тебе». И Вася возьмет, уйдет в девичью, коридор, или буфет, и уплетет там целую тарелку соусу, – хоть и рукой, да все-таки вкусно, потому что это подачка его барышни. А за недостатком кушанья – смотря, в каком отношении его русский аппетит к соусу немецкому – еще и тарелочку лизнет разок-другой, если не смотрит на него отец. Любил, например, Вася частенько-таки и полакомиться, – Лиденька, получивши от маменьки раковинку варенья, или конфету и грецкий орех, непременно найдет случай пройти через темный коридор, где обыкновенно обитал ныне Вася, даже запоет еще, чтобы Вася издали заслышал ее походку и легкое пение, и всегда сунет ему что-нибудь в руку, приговаривая: «Возьми это себе, Вася, я
