два, три, а внизу, под чертой, подписано – шесть, и тут же азбучными крупными буквами написано было: «сума», что в переводе на богатый арифметический язык означало «сумма».
– Все это хорошо, – сказала с удовольствием Марья Александровна, – только шуметь не следует; занимайтесь, чем хотите, только без шуму.
И Марья Александровна, после наставления родительского, повернулась и ушла.
Марья Александровна была очень довольна нынешней ревизией своей детской. Да и в самом деле, чего же больше? – умная Лиденька занимается умным делом; Антониха не растрепана, не заспана, а сидит тут же для порядка и надзирает, в детской ничто не раскидано, все прибрано, потому что не было главной челяди. И так как теперь даже не производилось чтение Пушкина и не присутствовали тут не Аксютка долговязая с гороховым брюхом, ни прочие девчонки с засаленными платьями и грязными ногами, то и запах самый был еще сносен, так что Марья Александровна не велела даже ничего и выкуривать здоровой сосновой смолой. Одно, казалось бы, нам немного неловко, что ее родная дочь сидит с дворовым мальчишкой: ведь другая мамынька – сознайтесь – непременно велела бы выкурить и Васю, как имеющего дурной запах в другом смысле. Но здесь должно сказать, что Марья Александровна была женщина отнюдь не простая: она очень хорошо понимала, что это только казалось неловким, а в сущности выходило иначе, и, по рассуждениям барина, ровно ничего не значило. Словом, Марья Александровна была сама женщина образованная; она часто любила рассуждать по поводу воспитания, и относительно детей своих выводила свои собственные правила, за неимением у нас хороших русских правил печатных. Плюя на всех этих Амабелей-Тастю, Эджевортов, Песталоццов и прочих великих учителей и воспитателей, о которых русская барыня и не слышала от роду, Марья Александровна составляла свою систему воспитания, состоящую, в главных началах, из похвал с конфетами, за уроки выученные, и из побранок болванами и прочими легкими наставлениями – за незнание урока. Мамынька совершенно была убеждена в том, что самое лучшее возбуждение детей к учению – это платеж им по три копейки серебром за каждый отлично выученный урок, самое высшее наказание благородному ребенку то, что его не возьмут сегодня кататься, – вот и только. Что же касается до нравственных выводов этой маменьки, то, по ее мнению, чистоты, хорошего запаху и присутствия спящей няньки в детской было очень достаточно для детей. Да и откуда, в самом деле, возьмутся пороки? Нянюшка Антониха, кажется, женщина самая беспорочная; все наставления барыни она выслушивает со вздохом и молитвами; слишком страшного на сон грядущий маленьким барчатам своим не рассказывает; больших всегда накармливает так исправно, что они изволят почивать часов по девяти, напропалую; а наевшись гороху или щей людских втихомолку, те и другие никогда на няньку не жалуются. Всевозможные мерзости могут устраиваться в глазах ее, и Антониха не беспокоит ими барыню, не раздражает мамыньку лишней жалобой. Правильному и благовоспитанному русскому языку, как видите, Марья Александровна учит детей своих сама! Для иностранных языков в соседней комнате живет гувернер. Для танцевания ездит по три раза в неделю первый в городе танцмейстер, и даже для закона божия ходит раз в неделю священник, когда не его неделя. Чего же им еще? «Рожна разве, прости, Господи!», – как говорит мамынька.
Относительно же первоначального воспитания маленьких, в том числе и Лидии пока, Марья Александровна была женщина самого деликатного свойства и самого тонкого понимания этих вещей. В первом детском возрасте, особенно в пеленках, она сама заботилась так просто воспитывать детей своих, чтоб никоим образом не дать им (до известного возраста) и тени понятия о том, что они господа, а те рабы, это видно было даже и по постелькам и по пеленкам, в которых их носили; мало того, она заботилась, чтобы никакими манерами не дать детям ни малейшего понятия о различии полов. Вот до какой простоты и чистоты воспитывала детей своих Марья Александровна! Лиденьке, например, смело позволялось (пока еще) играть и с Васькой, и с Трошкой, и с Мирошкой, и с кем угодно, потому что, по мнению Марьи Александровны, Лиденька была еще крошка. Вот старшим детям играть с Трошкой и Мирошкой не позволялось. Нет! старшим даже при отпуске гулять говорилось всегда почти так: «Извольте взять с собой девчонок, а с мальчишками у нас не сметь и думать связываться, – слышите, господа? Анна-душа! слышишь, что я говорю?..» Так у Марьи Александровны, как у заботливой матери, был совершенно другой взгляд на вещи. Она даже любила иногда, по поводу воспитания детей своих, рассуждать с учителем Павлом Павлычем и с гувернером своим, французом, которые, конечно, ей дакали и совершенно во всем с нею соглашались; даже, в порыве доказательств, она говорила им утвердительно, что относительно детей своих на нее находит род какого-то вдохновения, и у нее даже есть какое-то тайное предчувствие, что ее система есть самая истинная система воспитания. От полного удовольствия, что она первая открыла эту истинно систему воспитания, Марья Александровна всегда при начале речи зажмуривала глаза и с каким-то особенным наслаждением выговаривала: «А все заключается в том; чтобы ребенка сделать в понятиях, как ангела. Вот и все воспитание! От матери ничего больше не потребуют – ни отечество, ни бог, – доведите только дитю до того, чтоб понятия его были как у ангела! Вот и только!» – Как Марья Александровна детей своих переделывала в ангелов – это неизвестно: и были ли они похожи на ангелов – то мы уже видели, особенно относительно дворового их мальчишки Васьки.
Теперь остается досказать только то, что настоящим занятием Васи и Лидии Марья Александровна была так приятно удивлена, что пошла тотчас рассказать это Василию Иванычу намекнуть ему, что это все плоды ее, благодетельной для человечества, системы воспитания, и что – вот наконец, как хороша эта система воспитания, которую Марья Александровна первая выдумала сама, и теперь же готова открыть всем своим знакомым, начиная с семейства братца ее, с генерала Г.
После настоящего случая, Вася как будто получил новую отвагу: он еще меньше стал слушать то, что говорила ему мать – о каком-то различии или расстоянии между ним и Лидией. С этого же дня еще безопаснее стал похаживать Вася в детскую, играть и беседовать с своей милой барышней. Из угождения к ней, он не только стал заботиться об изменении своих мужских, жестких привычек, а прямо готов был просить маму, нельзя ли его и переделать-то в девушку, хоть в какую-нибудь Акульку, чтоб можно было и спать-то в той
