же детской, возле кровати Лиденьки, как валяется там Акулька, царица Савская. Теперь ему смерть как захотелось играть в куклы, шить и кроить из карт шляпки, из перчаток башмаки, а из лоскутков всевозможные кукольные фасоны, которые, как нам известно, у детей еще вольнее и замысловатее, нежели строгая парижская мода. Словом, после описанной встречи, Вася полез в детскую так же смело, как лезет в общество гость-семинарист, вышедший из учителей духовного училища в секретари, а, пожалуй, и в советники, и желающий, во что бы то ни стало, втереться в высший губернский круг.
Но Лиденька, как ребенок, после каждого серьезного дела превращалась опять-таки в ребенка, и очень часто говорила Васе так: «Будет, Вася, делать арифметику – скучно; пойдем, поиграем».
Часто, даже от второй строчки Пушкина и от четвертой самого Ивана Андреича, Лидия вскакивала живо и говорила Васе: «Ах, пойдем-ка, я покажу тебе очень хорошую штуку; у меня есть теперь новая кукла – Николай Василич. Он судья-исправник, я его сделала из деревянного солдата. Ты помнишь, у меня валялся там курносый солдат, без руки-то?.. Да помнишь, ты еще шишечку-то отломил у него на военной-то шляпе? Илинькин солдат-от; помнишь, еще Илинька прибил тебя за него – брать-то вперед не велел… Ну, вот это он самый и есть! Пойдем, посмотрим!»
И оттолкнет от себя Лиденька детского своего собеседника Крылова, дернет за рукав неповоротливого слугу Ваську и живо побежит заказывать ему исправника-судью, прочие свои чурки, представляющие офицеров, и залепечет весело:
– Я сшила ему фрак и подделала из тряпочек ручку правую – подыматься может; поди-ка, посмотри, какой славный вышел исправник, теперь и на солдата совсем не похож!.. Я вот, как пойду к маменьке, и выпрошу – там есть у нее пустая, из Казани выписанная, головка, да из нее и приделаю жену Николаю Васильичу.
– А как мамынька-то не даст вам куклу-то, так мне уж скажите: я вам из чурки сделаю деревянную исправничиху-то, вам уж хорошо сделаю, только скажите, Лидия Васильевна! – говорил Вася, приосанивался и кряхтя, как будто чувствуя, как бы он лихо отделал деревянную жену исправника для своей барышни.
– Нет, Вася, ведь вот что: деревянная-то не хороша выйдет – жестка больно, платье-то трудно нашивать на нее да и лицо-то не такое уж выйдет хорошее, как там, у маменькиной пустой головки, – там очень хорошее лицо, да и тельце-то мякенькое выйдет… Я няню попрошу; она мне и сделает мякенькую исправницу. Николай-от Васильич мужчинкой наряжен – ему ничего и жестким быть; а она-то девушка будет, исправница – ее помягче нужно сделать; нянька хлопочками ее набьет; а то, как я буду обшивать-то ее платьицами, иголки-то опять и изломаю; мамынька-то и не даст мне еще иголок-то, шить-то и нечем будет… Понимаешь?
Вася вместо ответа кашлянул в горсть, что у него означало – «понял».
– Ну, уж нечего с вами делать, так и быть: попросите у маменьки; а то я бы уж ведь отличнейшую сделал вам жену исправнику. Я уж ведь… – И Вася сжал кулак и даже приподнял его на воздух, чтоб уж окончательно показать свое усердие и выразить уменье, как бы он ловко выстрогал из белой лутошки[24] деревянный болван, представляющий в свете исправничиху.
– Да я ведь, Вася, знаю, что ты все хорошо делаешь, да исправница-то не хороша выйдет у тебя, вот что!..
И с этим словом Лиденька вытащила, из-под детской своей кроватки, обитого кругом, как придорожный столб, деревянного солдата – исправника, Николая Васильича, завернутого в суконный мешок, называемый у людей пальто, а у Лиденьки даже фраком.
– Смотри, видишь какой вот Николай Васильич: фрак-то модный на нем, как у портного сшит; хорош ведь?
Вася, вместо ответа, крякнул, а это означало, что при всем его желании похвалить свою барышню, он думал: «Ну нет уж, что касается до портняжного-то искусства, так я бы моднее этого сшил фрак. Это что? это какая-то растопырка». Впрочем, этому можно было и не поверить: Вася только хвалился, в сущности, если б и сам он сшил модный фрак, или надел его на деревянного, топорной отделки солдата, то верно убедился бы, что на такой фигуре и всякое модное платье будет точно также же растопыркой.
– Бери вот за ноги Николая Васильича – да фрак-от не мни ему, смотри, а я вот за талию возьму Марью Ипполитовну. Ну, давай играть.
– Барышня! примите меня! – вдруг ни с того, ни с сего предложит себя хохлатая Пишка в пестрядинном платье, у которого не поймешь, где талия, потому что один только крючок сзади, да и тот вечно расстегнут; а вместо прочих, оторванных, торчат только мохорки.
– Нет, не нужно; тебя нельзя принять, ты не умеешь, Пишка, играть по-благородному: ты вон все куклам ты говоришь, а они ведь – господа.
– Да я, сударышня-барышня, сейчас выучусь, как разговаривать, только расскажите мне: я ведь на все переимчива, я ведь уж…
– Нет, Пишка, мы одни лучше поиграем.
– Ну, так я сейчас к Анне Васильевне уйду, не больно, чай, нужно! У Анны Васильевны с Ильей Васильичем севодни гласы рано кончутся, мы и поиграем, да еще получше вашего. Да!.. Легко ли, чай, безносый солдат ваш барин? чаво тебе!.. как же… да!.. ему еще говори: вы? вишь какой фря! это солдату-то говорить – вы? растопыривай карман, да! поди, дожидайся! – И Пишка поворчит себе под нос, и в сильном негодовании отвернется и уйдет в другую компанию. А Вася крякнет, как будто чувствуя, как славно отделали Пишку, и как будто желая сказать ей: «Вот и не суйся с носом, там, где тебя не просят. Я так вот умею говорить господам вы, а Пишка не умеет; со мной так можно играть Лидии Васильевне, а с Пишкой так нельзя! Пишка – что?..» И Вася самодовольно кашлянет и приготовится говорить за деревянного исправника и судью.
С охотою возьмет он за ноги жесткого солдата Николая Васильича и повезет его на встречу к мягкой и гибкой, сшитой из лайки кукле, которую за талию держит на весу сама Лиденька, и борзо начнет:
– Здравствуйте, Марья Ипполитовна! как ваше здоровье? А вы пополнели?.. Благодарю покорно-с; давно хотел-с… мое вам почтение… скверная-с погода; и не того-с…
– Ах, Вася, да ты все не так; мамынька не велит говорить «скверная», бранит за это слово, помнишь? а ты говори «дурная».
– Экой я дурак: ей-богу-с: я уж это ошибся-с. Начнемте лучше сызнова… Я хотел-с к вам-с, Марья Ипполитовна, давно в гости пожаловать, да все некогда было-с, а теперича – вот взял-с, да
