место, где учат уму-разуму детей; – учить же уму-разуму детей вплотную, без прошколивания опять-таки нельзя: это мамынька знала и по опыту, и по убеждению, и по себе.
Относительно же к училищу эту последнюю мысль она дополняла еще и вот чем: дома ее материнское сердце все-таки временем пожалеет ребенка, и на нее, как на маму, найдет такой добрый час, в который она простит и помилует своего баловня. «Ну, a от училища чего ожидать помилования? – думала мамынька. – Кто уж там помилует? Светлая-то пуговка не мамынька родная: не простит она ни баловня, ни любимца, ни мамынькина сынка. Синему, неродному сюртуку, чужому, все ребятишки одинаковы: Вася, так Вася попался – все равно, – давай его сюда!..» И вот над этим последним фактом очень глубоко задумалась мамынька.
Задумываются теперь над этим и очень многие!
Мамыньке же очень простительно такое дикое понятие о школе. Знала ли хотя что-нибудь мамынька, кроме своего заднего двора? Очень естественно после того, что она представляла себе училище комнатой, в которой сидят оцепенелые от страху ребятишки. В комнате этой, в которой все так мертво и страшно своей пустотой, она представляла движущимися только двух: часовой маятник в углу, да ходящего из угла в угол человека, молча и мрачно посматривающего в пол и как будто отыскивающего на этом полу свою потерянную жизнь! Человека этого представляла себе мамынька в синем сюртуке с белыми пуговицами, как будто от боли вскрикивающего по временам грозно: «Ти-и-ше! шут вас обдери!.. Экая челядь, Господи! Кашин! что разинул пасть? Эй!..» Словом, представляла себе мамынька этого человека так, как видела его она однажды в окошко, проходя мимо училища и обратив внимание на адский шум и гам, и сторонясь от крику учительского так, как будто на нее наехала карета. Она даже узнала этого человека, когда он проходил после по улице, мимо ее окошка, и она даже уверена была в том, что этот человек непременно учитель, потому что за синим его сюртуком и белыми пуговицами крались на цыпочках, как будто воровать, человек десять ребятишек, и так близко подкрадывались к своему наставнику сзади, как будто хотели залезть к нему в карман. A кругом этого человека так было все тихо, что и говорили только руками, действовали только глазами и даже молча не осмеливались сунуть один другого в снег. Ей даже представлялось, что и руки этих ребятишек будто чем-то окованы, и язычки этих ребятишек будто чем-то пришпилены, и ноги и корпус этих ребятишек, как будто в насмешку над детским их возрастом, приняли степенную старческую поступь и вид. Долго иногда смотрела мамынька вслед за учителем, и ей казалось: вот… вот… он обернется, – и они все присядут один за другого, от страху. Ей даже думалось иногда со вздохом: «Так, может быть, и Васенька мой будет подкрадываться сзади к этому человеку; так может быть и он, еще трусливее этих ребятишек, присядет в ту минуту, когда взглянет на него грозное учительское око». И глубоко вздыхала над всем этим мамынька, и надолго после того задумывалась она.
Задумываются теперь над всем этим и очень многие!
Мамыньке же очень естественно такое дикое мнение об учителе. Знала ли хотя что-нибудь мамынька, кроме своего заднего двора? Часто забирала мамыньку охота взглянуть в лицо этого человека; забирала ее даже охота, как можно попристальнее рассмотреть, что представляет это убитое, безотрадное и крайне-печальное спокойствие этого лица? Страшен ли этот человек на самом деле? такой ли он зверь, как показался ей сначала, по крику, или это он так только стращает ребятишек? Но и увидевши близко учителя, темная мамынька ничего не прочитала на его неясном лице. Так и осталось это печально-мрачное лицо загадкой для темной мамыньки! И добр ли, зол ли этот учитель, мамынька все-таки разобрать не могла!
Не дивись, читатель: его не прочли еще и те, кого он выучил читать и понимать себя, как учителя и наставника.
Мамыньке же очень простительно ее невежественное непонимание учителя. Темная мамынька не могла даже задать себе самых простых вопросов: от того ли этот учитель кричит все в классе, что всю жизнь он прожил в такой среде, где по неволе привыкнешь кричать? От того ли он кричит в классе, что горе его пьет уже мертвую чашу? От того ли он кричит в классе, что гнетет его бедность, бедность, бедность! и вот этот домашний гнет давят наконец из души его те звуки, которые сами собою кричат. От того ли, наконец, кричит он в классе, что натура его из числа тех чутких и тонких натур, которым всякий скрип двери нестерпимо дерет сердце?.. И вот этот-то скрип, помимо его воли, кричит на ребятишек, как сама его душа!.. Впрочем, этих всех вопросов, до настоящего времени, не задавал у нас и сам тятенька, не только мамынька.
Не удовлетворившись одним взглядом на учителя, мамынька однажды подозвала к себе пальцем Оленьку Почечкина, – который весело бежал из училища, – и, как указкой, тыкая пальцем в шею проходящему синему сюртуку, спросила его: «Не это ли твой учитель?» Оленька очень весело отвечал, что это он самый и есть – Иван Иваныч, его учитель.
– Он, верно, злой у вас? – спросила, нахмуриваясь, мамынька.
Но на этот вопрос Оленька не так-то весело и скоро отвечал… Повертевшись на одном месте, посеменивши даже задом, как под розгами, и как будто прикусывая свой язык, он сказал только: «Нет… нн-не-злой!..» – и тотчас убежал домой. Так что по самому движению ребенка видно было, что Оленька и сам не знал, что ему сказать о своем учителе.
Вот какая загадочная личность был для мамыньки этот приходский учитель Иван Иваныч.
Сама чистая душа Оленьки Почечкина, – которой более всех вас, отживших, доступно понимание сердца человеческого, – и сама чистая душа Оленьки Почечкина не разрешила еще вопроса; добр или зол его учитель?
Теперь же, – когда Павел Кузьмич окончательно решил, чтоб на будущей неделе, после понедельника, непременно отвести Васю в училище, и даже показал своей Марфе Семеновне букварь с красной печатью, – теперь неясный ответ Оленьки Почечкина стал очень тревожить мамыньку.
Как бы теперь хотелось знать ей окончательно: добр, или зол этот Иван Иваныч, к которому завтра поведут ее Васю? Успокаивая себя со всех сторон, что Вася ее кроткий мальчик, что Вася ее не шалун, что Вася ее шустрый и бойкий на ученье – маме все-таки сердечно хотелось знать главное: добр, или зол будет его учитель? A вот этого-то вопроса она и не могла никак
