разрешить! Материнское ее сердце одно только могло придумать в течение этой недели: что человека этого ей непременно нужно бы от себя чем-нибудь задобрить, чтобы на первину был он поласковее к сынку ее Васе.
Для этого, накануне Васина отпуска в училище, у мамы с Ионовной составился совет и нерешительная мама спросила Ионовну решительно:
– Что бы мне ему, моему батюшке, отнести завтра в подарочек: яичков что ли сотенку, али хватить, девка, трубочку холстеца?
На что тонкий политик Ионовна отозвалась так:
– Холста трубочку носить не годится, девка; оно неловко да и не приходится, потому еще, пожалуй, осерчает учитель, закричит на тебя: «Что, дескать, разве я уж нищий совсем? рубашоночки, что ли, нет у меня? Ты с ума сошла, старуха!..» A что сотенку яичек отнести можно, – это ничего. Я полагаю, – говорила Ионовна, сильно размахивая руками: – что на яички он не рассердится. Что из яичек – что же?.. он яишенку сделает себе – скушает на здоровье, или так теперича закалит да съест, – вот и только! Я полагаю, что это, тово… – говорила Иониха как можно убедительнее, – что яички он, пожалуй, и возьмет. Что же яички? Это такая вещь, что… всякому взять можно. Тут нечего сердиться – яички божий дар. Ну, a холстик, как хочешь, девка, по-моему, не годится. Это уж ведь не яичком пахнет: это уж как-то – не тово… дело к учителю неподходящее. Пожалуй, еще закричит: «Что, дескать, это ты тут еще!..»
– Ну, ан будь, баба, по-твоему: ан так! Яички так яички, – пожалуй, и яички отнесем.
Так и решено было в совете мамыньки, чтоб приходскому учителю отнести в подарок яички. Для этого с вечера же, через огонь, отобрано было из самых свежих сто-одно яйцо, снова аккуратно пересчитано, как червонцы, чтобы (по замете, сделанной Ионовной) не попало в чашку – боже сохрани! сто или сто два яйца, a именно, как раз, сто одно. Затем тотчас же яйца эти, как драгоценные камни, были уложены в чистую чашку и подготовлены, как раз на чеку, к отправлению завтра в училище.
Утром Павел Кузьмич принес от булочника хлеб, и с изюмными, и с миндальными, и со всякими глазами, – словом, такой хлебина, на который полюбовавшись, тятя с мамой остались очень довольны!..
– Знатный, брат, знатный хлеб! Ну, чего ему еще? – заключила мама с Ионовной.
A тятя так даже с удовольствием понюхал табачку и сказал:
– Ну, оно дорогонько, тово-вон-кось оно, да зато хорошо! Подворотишь этакий учителю, так будет помнить нас с Васькой. A уж только бы учил хорошенечко: шкуру с себя заложу, a на пасху жилет подарю, ей-богу, подарю! сын больно у меня хорош. Ну, мать, теперь ты нам собери. Вместо табачного платка, хлеб-от в салфеточку бы надо. Ну-ка – заверни. A молодца-то одень, как следует. A ты, брат, харю-то твою не хмурь, – это вот все ведь для тебя делается!..
И тятя указательным пальцем так ткнул в дорогой свой хлеб, что палец, как свайка, воткнулся в корку до половины. Мамынька с Ионовной заахали с испугу, думая, что хлеб учительский отец тыканьем испортил.
– Ну, ничего!.. Экое канальство – изъянец маленький вышел?.. Ну, братец, живо, живо!.. – И тятенька, поторапливая Васю, еще понюхал табачку и даже от удовольствия щелкнул пальцем.
Мамынька, называющая мужа своего торопышкой, как можно скорее одела своего Васю, беспрестанно пощупывая его за задний карман, как щупают курицу, и беспрестанно шепча ему на ухо:
– Платочек-то не потеряй, он тут у тебя в кармашке сзади. Смотри, нос-он держи хорошенечко в порядке, да не потеряй, сделай милость, платочка-то; a книжки-то тебе купит отец, так в платочек-то их и завяжи. Так домой-то в платочке их и принесешь. Платочек-то большой: все книжки-то уложатся в него.
Ионовна припала было к другому уху и что-то очень сильно заговорила о пользе наук, как будто на каком-нибудь торжественном публичном акте. Даже обещалась наговорить много непонятного, – что заметно было даже по ее приготовлению с кашлем. Но говорить было некогда, потому что ударили к обедне, и тятя сильно заторопил.
Павел Кузьмич сначала сделал было сильное возражение против яиц. Он не хотел даже брать их, называя яйца нищенским подаянием, и как дважды-два-четыре доказал жене своей, что сотня яиц стоит теперича только двугривенный, и что, по его мнению, лучше бы дать уж учителю четвертачок деньгами, если он на то пойдет. «Там посмотрим, что это за птица такая…» – продолжал тятя. Но одумавшись нашел, что и яйца могут произвести свой эффект. Ему даже представилось, что это будет очень поразительно для приходского учителя, когда он разом две такие глыбы вворотит на стол пред учителем и вдруг представит ему и хлеб, величиною с колесо. Тятя помирился с мамой и велел увязать яйца тоже с собой.
– Ну, братец, с богом, не окошеливайся! – сказал он, окончательно надевая картуз и, перекрестившись еще раз в шапке, забрал накрепко в обе руки жернов и колесо и поволок все это вон из избы.
Вася же так лениво перекрестился, как будто подумал: «Что еще из этого всего выйдет? Куда они меня ведут? Зачем?»
И действительно, из рассказов Оленьки Почечкина, который говорил, что в училище у них весело: шельма-Юлилкин так всех смешит, что животики все надорвешь, и из угроз мамы, что в казенном училище дерут по-казенному, Вася решительно не мог составить себе никакого понятия об казенном училище. Его даже не забирало свойственное всем детям любопытство – узнать, что там и как там? Да и какое же будет забирать любопытство, и кого? когда сама мамынька утверждает, что там просто беда, так строго, и так взыскивают, что уж только ой-ой! Конечно после того Вася невесело пошел в свою новую школу, с одним только, очень твердо известным ему убеждением, что опять его засадят на целые дни и опять придется ему-бедному по целым дням читать или отдергивать какие-нибудь арцы или ферты.
– Ну, Христос с тобой! – говорила Ионовна над головой понуренного в землю любимца.
– Дай бог тебе… – сказала мама, крестя сынка с таким глубоким вздохом, что у нее оборвался на последнем слове голос и она даже не договорила чего.
– Ну-ка, брат, зайдем-ка вот сперва в церковь, да помолимся вот богу! – сказал так же твердо и жестко тятя, как говорил он и о двухвостке, и о собаках, и о празднике, и о любви, и об еде, и о маме, и о всем другом, что составлял его суетливую, насущную жизнь. И Вася так же лениво, как
