друга, к своему бедному одинокому хозяину. Прибавьте к этому, пожалуй, завидный и беспечный храп училищного сторожа в соседней комнате, который только и знает, что спит, храпит или лениво подметает, да за все за это еще и пять рублей получает, между тем как жалкий наш Иван Иваныч, через двадцать лет его служебного чиновничества, не дослужился даже и до этого сторожевского жалованья, и получает, по прежнему окладу, только четыре рубля семьдесят шесть копеек в месяц, и разве только к Рождеству по учету причтется ему семьдесят девять!.. И прибавьте это все, и – тогда перед вами явится то лицо, на котором… Что ж, на котором?
На котором отразились: и вся отравляющая жизненная горечь, с безотрадной нищетой и самым холодным презрением общества; и застывшая торжественная улыбка, еще от получения первого классного чина; и волшебно-заманчивый звук сторожа «ваше благородие»; и отпавшее от сердца опасение – что вот я теперь не прежний мещанин и меня уже не отдадут в солдаты; и лихие поздравления пьяного письмоводителя с торжественным получением первого чина; и вслед затем вычет четырехмесячного жалованья за тот же первый чин; и торжественные выходы с новой пряжкой в гости и поздравления всех знакомых; и в то же время возвращение домой к столу, на котором часто нет даже черного хлеба и лубочного «мусатовскаго», самых первейших необходимостей всех приходских учителей и всех писцов уездных и земских судов. Все это враз, в какой-то безотрадной и странной смеси, как будто у помешанного, отразилось на этом лице, на котором двадцатилетняя училищная жизнь погасила уже не только улыбку радости, a даже и улыбку горя, иссушила не только животворную слезу радости, a даже и мертвящую слезу скорбей. И вот вышло и глядит на вас это лицо, как та черствая корка, которую глодал бедный учитель в течение двадцати лет, как тот мусатовский лубок, который его окуривал и одурял, и которым он прокопчен до костей, как тот наконец вонючий ром, которым он равно заливал и радость и горе в своей одинокой жизни! Глядит оно на вас с тем безотрадным недоверием, с которым привыкло ожидать или людского отталкивания и неблагодарности, или товарищеского равнодушия и насмешки, или начальнического покровительства с распеканием и нотациями, или наконец общественного сожаления с состраданием, которое для него еще ужаснее и оскорбительнее покровительства, презрения и неблагодарности людской. Глядит оно на вас, – и вот отражается на нем какое-то судорожное колебание между надеждой и безнадежностию, упованием и отчаянием: тут и мгновенный блеск отрадной мечты о том – «вот скоро дослужу»; тут и мгновенное угасание этой отрадной мечты, и безотрадная другая мечта – «что тогда будет?» Томит это лицо и скука теперешняя, с которой он сидит и ходит целый день в своем училище, и кажется еще более томит это лицо скука будущая, скука ужаснейшая, с которой он, бедный, отставной жалкий Иван Иваныч будет целые дни просиживать на бережку – ловить одного и того же пискаря, и целые дни гадко насаживать червяка на уду, на ту уду, которая и на службе ничего не клевала и не вытаскивала, a теперь в отставке и еще того плоше! Все, все и все, это незримое, тяжелое, изношенное, безотрадное, неблагодарное, пошлое, безучастное и наконец еще и презираемое – все это с тягчайшими обязанностями воспитывать и учить негодяя, сорванца, лентяя, грубияна, тупицу, неженку-дрянь, ябедника и ханжу – все это вместе с тяжким и неблагодарным трудом, с мелочными пошло-бесплодными разборами, доводами, доказательствами, инквизиционным судом учителя, битвами с ребятишками и обстоятельствами, борьбою с бедностию и с обществом, с тайными огорчениями и явными оскорблениями, с пошлым требованием иного смотрителя и наконец с его жалобами и доносами, и нотациями самого страшного директора, – все это, со всем этим пошлым, тупым, рутинным, машинным и наконец еще с тяжелым и безтолковым учением наших приходских школ – все это враз отпечаталось на больном, худом, убитом, изношенном и чуть-чуть не оплеванном лице нашего приходского учителя – все это враз отразилось на лице нашего Ивана Иваныча!
Неудивительно, что мамынька не могла разобрать это лицо, a сам свеженький душою Оленька Почечкии не мог прочуять сердцем – «добр или зол был его наставник?» Увы! в наставнике этом нет уж ни доброты, ни зла, ни ума, ни безумия, ни жизни, ни смерти. И есть в нем только одно: рутина и машинность, убийственное равнодушие, близкое к бездушию, телесное движение, как чувство самохранения от окостенелости и разве еще сильные легкие и грубое слово, чтоб зареветь и обругать своих питомцев, – есть в нем только одно, что составляет тип нашего старого приходского учителя!
Вот, вот и вот кому вверена теперь судьба моего Васи! Чему научит его этот наставник, я даже не сумею вам и объяснить. В летах все так тонко, чутко и восприимчиво, что и самые тончайшие, незримые и неподозреваемые тени бросают уже глубокий мрак на душу ребенка, и то, что в школе и самому наставнику часто совершенно не приметно, то впоследствии в зрелом возрасте страшно видно. A ведь любопытно бы узнать, как этот Иван Иваныч, приходский учитель, уловит и рассеет эти тени и отклонит их от души ребенка, чтобы они не омрачили ни памяти, ни воображения, ни ума, и не повредили бы впоследствии правильному развитию его духовных сил, от повреждения которых часто, – о как часто! – и самые благороднейшие наши помыслы и пожелания искажаются, извращаются и обращаются наконец в гнуснейшие пороки. Вот что любопытно, читатель! Но до этого дойдем мы еще не скоро.
Теперь же мне остается только сказать: вот к какому казенному наставнику попал мой маленький Вася.
Что будет с ним после того, как на ребенка этого повеяло уже то чудное благотворное веяние жизни, которое он почуял во образе милой своей наставницы Лидии? Что будет с ним, когда уже, по первому стремлению его к ней, мы видели с какою жадностию и с каким большим доверием кидается этот ребенок к тем людям, которые могут развить, a еще более конечно к тем людям, которые берут на себя прямую обязанность его учителей?
Здесь многие, и в особенности из наших прежних педагогов-рутинистов – скажут мне, что напрасен мой вздох и сокрушение: приходскому учителю вовсе не нужно такого глубоко-философского взгляда на жизнь ребенка; достаточно, если он разовьет в ребенке правильно те первоначальные понимания, с которыми этот ребенок, перейдя в другое высшее заведение, с помощию хорошего товарищества и более развитых учителей уездных и гимназических, сам может пополнить и развить свое собственное самосознательное
