парами и порет себя двумя вениками так исправно, как в ином доме не порют и собак. Истинное наслаждение его в бане на полке, когда Иван Иваныч в азарте покрикивает: «О-го-го-го! как шельмовство великолепно!» Там же он пачкает себя медом с солью, или, еще пользительнее – вытирается перцовкой, уверяя своих сослуживцев и товарищей, учителей уездных, что это пречудесное и превосходное лекарство, решительно ото всех человеческих недугов, и что он, Иван Иваныч, его только и употребляет, потому что лучше этого нет ничего на свете, разве только один солодский сок от кашля. Так же он дерет себя иногда жгучей крапивой, и уверяет друга и приятеля своего пьяницу-письмоводителя директорского, что это самое первейшее средство от ломоты в костях и от водянки в ногах. Весь субботний вечер Иван Иваныч посвящает обрезыванию ногтей на ногах, вырезыванию мозолей и приготовлению лампадки перед праздником; a все остальное время пьет мяту с медом, как самое пречудесное, потогонное средство, и между этим же выпивает, для разнообразия, или горшок холодного молока, или жбан квасу, или кружку пива, и в заключение еще поплевывает с таким наслаждением, как не поплевывает никогда и сам русский купец-свинья, после своего жирного севрюжьего обеда. Ложится Иван Иваныч обыкновенно в восемь или девять часов, с целью встать пораньше и сходить к заутрене, или уж прямо до заутрени досиживается с приятелями своими за картами. Вот вам и учительская суббота.
В прочие дни у приходского учителя есть также свои заботы и тоже свои особенные занятия. В понедельник, например, он, как хозяин-экономист, сам льет скверно-вонючие сальные свечи, и даже еще хвалится тем, что они у него свои и обходятся ему на три копейки подешевле; во вторник, он заливает отстоенным деревянным маслом пискарей и огольцов, уверяя рисовального учителя Махорку, что из этого выходят решительно настоящие сардинки, и что такое важнительное кушанье – что в рот, то спасибо; в среду он занимается самодельщинкой: сам вертит сигары из саксонского, унтер-офицерского табаку, уверяя учителя русского языка Пипкина, что из этого табаку выходят славные сигары, которые он, Иван Иваныч, просто не променяет ни на какие гаванские или американские, и что слабых пипкинских сигар он решительно курить не может, потому что они слишком уже травянисты: ничего в них нет этакого – такого забористого, a что его сигары – просто лихие сигары, так и продирают все горло насквозь; в четверток он дерет и потрошит зайца, называя его отменной штукой, особенно когда заяц сух и хрустит на зубах – и уверяет своих товарищей, что ему больно было желательно съесть косенького, полакомиться дичинкой; в пятницу вы встретите, пожалуй, Ивана Иваныча и с мочалкой, или кистью: он сам занимается белением своей комнатки и возится с этим целый день, завернутый в старый, однорукавый сюртучишко, запачканный, как настоящий маляр. Субботния его занятия нам уже известны, и во все субботы они почти всегда одинаковы. В воскресенье приходские учителя обыкновенно никогда не живут дома, a потому (исключая смотрительских поручений) и занятий воскресных не полагается. С понедельника опять начинается новый ряд новых своеобразных забот: то приходский учитель ловит тараканов и самым тщательным образом общипывает им ножки и крылья, заготовляя их в кушанье соловью; то он учит говорить скворца, заслышавши от кого-то и когда-то, что скворцы в самом деле имеют способность говорить, и верно еще скорее учатся говорить, когда их учит приходский учитель; то наконец отрешившись от серьезных и важных своих домашних занятий, Иван Иваныч просто начинает играть с котом: или навязывает бумажку на хвост своему славному Крысолову, или с чайной ложечки напаивает его пьяным, находя, что кот Крысолов в эти минуты не только забавен, a просто уморителен.
Когда же все эти забавы наскучат Ивану Иванычу, и громогласный его смех превращается в настоящие зевки, он пересаживает себя к окошку, подсвистывает к себе дворняжек своих, Корочку и Дружка, и дает им тоже по корочке; или подзывает к себе бабу-торговку и пошучивает с ней вопросами такого рода: «А что, баба, ты возьмешь с меня – накормить досыта пельменями?» или: «напоить грушенным квасом», или там еще: «накормить маковниками», да «напоить молоком», или что-нибудь вроде этого. – Впрочем с вопросами этими он обращается к бабе только в таких случаях, когда у него кто-нибудь есть из своих, и делалось это, конечно, более для того, чтобы потешить и позабавить гостя.
С подобными вопросами Иван Иваныч любит обращаться и к портному своему, и к сапожнику и ко всем своим коротким приятелям. Другу же своему закадычному, пьянице-письмоводителю директорскому, всегда почти бесцеремонно говорит еще и вот что: «А что, братяга, не открыть ли душничка, не угостить ли тебя угарцем, вместо полугарцу: винишка-то ведь у меня теперь не на – тютю, брат, по получки жалованья, да!» Шутит он иногда подобными шутками и с отцами, которые приводят к нему на дом детей и знакомятся с ним покороче чрез гусей и поросят, через мешочки гороху и пудовичок крупчатки; шутит и с мамыньками, которые таскают ему иногда балакирьки молочка, или десяточки яичек.
Но сквозь все его шутки очень заметно, что Иван Иваныч ко всем им питает какое-то тупое и холодное равнодушие, a если и приветлив отчасти, то собственно только за эти одни грошевые подарки. Сердечно же любит он одного только кота своего Крысолова, да немного разве еще привязан к чижику и скворцу, a прочее, как говорится: «хоть трава не расти» – и дети, и родители для него все равно, что есть, что нет. Гораздо более всего своего училища любит он белую брагу и густое домашнее пиво, которое с такою заботою варила ему, к каждому большому празднику, мать одного из учеников, большая мастерица варить пива. Но и брагу с пивом он любил, мне кажется, собственно только за то, что они хорошо отдаются ему в нос. Вот свинина и заяц, вместо дичи, – ну это самая главная забота для Ивана Иваныча, особенно пельмени из свининки: «Это, – говорит, – такая прелесть и деликатность, что просто слюнку проглотишь, пальчики оближешь, особливо если как к этому еще да тово… дернуть передобеденную… ах! просто мое почтение». – Селяночка с перчиком и яишенка с ветчиной и лучком готовились иногда и на скорую руку, для приятеля и друга пьяницы-письмоводителя директорского, особливо, когда тот приходит после попойки, совершенно уж изломанный с похмелья. Поросеночек с хреном и со сметанкой всегда означал хорошее расположение духа приходского учителя, a поросенок жареный, так тот имел значение какой-то особенной эпохи, так что Иван
