и самобытное образование, a недосказанное этими высшими наставниками пополнить и уяснить чтением образцовых наших писателей, или еще более чтением поучительных и нравоучительных детских книг, которых теперь переведено у нас целое кулье с языков иностранных, и в особенности с немецкаго, черес-чур уже богатого детскою литературой, да переведено еще со всевозможными взглядами, методами, системами и самым ясным объяснением даже ребяческих игр, не только правил нашей духовной и нравственной русской жизни. Скажут мне, что учитель наш Иван Иваныч вовсе не такой уже плохой наставник, если он сносно развит в научном, или педагогическом отношении. Посмотрим на Ивана Иваныча и с этой точки зрения.
Теперь, к пятидесятому году своей жизни, Иван Иваныч действительно имеет кое-какие клочкообразные сведения, которых он нахватался порывами, нисколько однако не порываясь к окончанию курса в уездном училище. Последнее, впрочем, и неудивительно, потому что порывы эти в детстве согреваются и ободряются в нас отцом и матерью, между тем как Иван Иваныч – об отце своем не слыхал, a об матери слышал только одно, что вместо ее принесла его ворона в пузыре. Теперь Иван Иваныч уже с убеждением рассуждает о том, что история Голикова о Петре – книжка просто единственная, и лучше ее на свете нет; а Милорд, которого он прочитал по окончании курса училища, так какая-то дребедень – просто глупости; хотя и занимательно оно немного, но, впрочем, ничего нет эдакого особенного; – вот Обломов теперича, ну, это штука преотменная – его все хвалят, и даже сам Иван Иваныч одну книжку уже пробежал. Ну, a смешнее всего конечно – это анекдоты Балакирева и неподражаемый гонор Квитки, которых Иван Иваныч не только учит наизусть, a даже беспрестанно и повторяет, начиная речь свою так: «Подлец был этот Балакирев, как он всех отпечатывал» или: «Нет, вот Квитка – так молодец: сочинения его на нижегородской ярмарке пудами расхватывают купцы, – чудо, как пишет смешно». – Иван Иваныч теперь убежден даже в том, что полезнее всего на свете – это Макробиотика Гуфеланда, которую приходский учитель и собирается каждый день попросить у смотрителя, чтоб непременно со вниманием прочитать. В этой книжке, – как говорил мне сам Иван Иваныч, – говорится о сохранении человеческой жизни; а Ивану Иванычу очень захотелось узнать, как в самом деле люди сохраняют свою служебную человеческую жизнь? А главное: дочитаться, по этой книжке, до того места, где говорится о ветчине, и узнать окончательно, позволяет ли Гуфеланд-немец съедать русскому человеку столько ветчины, сколько позволяет съедать ее сам себе Иван Иваныч, каждый божий день? «Вот это очень любопытно», – думает про себя Иван Иваныч, и каждый день допрашивает товарища своего пьяницу, директорского письмоводителя: «Где бы ему еще откопать книжку «Потерянный Рай», о которой говорят, что она больно хороша».
Видите теперь, читатель, что Иван Иваныч человек не без сведений и к тому же человек любознательный. Иван Иваныч был даже нарочно командирован в Казань: рассмотреть там новое училище, устроенное по методе Ланкастера, и видел там – уверяет, что в музеуме – электрическую машину, по поводу которой и любит иногда распространяться об электричестве, называя его трахающей воздушной силой. Знает Иван Иваныч также устройство эоловой арфы, которую видел в саду своего патрона и благотворителя, и вместе с тем любит иногда потолковать о ветрах и газах, об освещении и просвещении, и о воспитании детей, называя орехи питательным кушаньем, потому, говорит, что это древесина, а не мясо. Знает он даже житие некоторых святых отцов и некоторые церковные уставы и ирмосы, которые изучил в течение сорока лет своего возраста, постоянно посещая одну и ту же церковь и даже одного и того же попа. И к этому всему, он всегда со вздохом говорит о том празднике, который приходится в воскресенье, а не в день учебный, и всегда зорко смотрит в календарь, чтоб не пропустить кого-нибудь из тех, к кому нужно сходить – поздравить со днем ангела. В календаре этом, в минуту досуга, он имеет обыкновение записывать те мысли, которые, по мнению Ивана Иваныча, в особенности важны – например, хоть вроде такой: «аще повар твой не по вкусу тебе сварил или пирог испек, то воспомяни царя Давыда, который хлеб с пеплом ел, Христос желчию был напоен, – вспомни, каков вкус в желчи и пепле и не сердись на твоего повара». Книжки Иван Иваныч читает без разбору – решительно всякие, какие только попадаются ему в лапу, поэтому и называет их «разными словесностями». Но тверже всего, конечно, он знает свои служебные книжки: арифметику на счетах и арифметику просто так, на доске, азбуку церковную с юсом, уком и пси, и азбуку гражданскую без этих важных букв. Тверже же всего этого учебного хламу он знает еще порядок служебный, a именно: казенную свою библиотеку, состоящую из семи книг – тоже по каталогу, и чистописание ведомостей и рапортов к смотрителю, с подписанием своей фамилии без росчерка и с точкой. Последним он не только сильно озабочен, но даже беспрестанно об этом вздыхает и говорит в обществе, чутко прислушиваясь к колокольному звону: не слыхать ли набата? чтобы, боже сохрани, не прозевать: не сжечь казенную библиотеку.
Да что же это такое! говорит негодующий читатель: за что же директор-математик, в течение двадцати лет, отмечает его все только «способен и достоин»? – За что? – это секрет, обясняющийся впрочем очень просто: стоит только «способным и достойным» вообразить себе учителя исправного по службе. А исправным по службе вообразить себе того, кто по мнению смотрителя, твердо-натвердо выучил ведение кассовой книги, знает наизусть форму рапорта, подаваемого в срок к смотрителю, и прочую служебную форменность, которая решительно не приносит никакой пользы ни ему, ни смотрителю, ни школе, ни обществу, ни даже училищному сторожу, который в этом отношении впрочем гораздо спокойнее и беспечнее начальника своего, приходского учителя.
Да, читатель, я и сам крайне недоволен портретом моего Ивана Иваныча, и самому хотелось бы сказать что-нибудь в пользу моего заслуженного приходского учителя, но что сказать? право, не знаю. И в самом домашнем быту его, вы находите то же безотрадное, безутешное и пошлое, что и в училище, a в обществе, и пред начальством, и всюду! Взглянем на его обыденную жизнь и занятия.
Самый спокойный и отрадный день для Ивана Иваныча – суббота. Как же он проводит свою субботу? По утру ест жирные блины, будто поминаючи своих родителей; после обеда, то есть после жареной тыквы и щей со свининой, он идет в жаркую баню, нежится там под сильными
