толкует-себе ребятишкам, лет двадцать сряду, свою бестолковую гиль, да такую гиль, от которой многие в них даже валятся под скамейку, да тут же прямо и засыпают в присутствии своего наставника! Во имя этих-то прав человечества, часто – и как еще часто! – какой-нибудь ловкий штукарь Иван Иваныч такие выкидывает штуки и такие сочиняет гадости, которые, как труднейшая задача, ставят в тупик даже и самого директора-математика, и тот, разводя руками, думает только: «ну, что мне теперь с ним делать еще?»
Но оканчивается все это обыкновенно вот чем: директор-математик намыливает попавшемуся Ивану Иванычу его беспорочную пряжку, раскричится на него так, как обыкновенно раскрикивались у нас прежние наши ревизоры; в порыве благородства, пожалуй еще и плюнет на подвиги Ивана Иваныча, да плюнет так близко, что этот плевок пролетит мимо самого учительского лица: плевок этот заставит даже Ивана Иваныча утереться платком!.. ну, а все-таки отстраниться от этого плевка, или уйти на другое место – в силу клятвенного обещания – решительно некуда. И вот Иван Иваныч стоит на одном месте, двадцать лет стоит он на одном и том же месте! и только все хлопает глазами да утирается платком.
Да, читатель, служебная карьера нашего приходского учителя – это глубокая тина, всасывающая в себя человека всего! И как только Иван Иваныч, Федор Федорыч, или Павел Павлыч – задумали шагнуть первый раз в приходское училище, то они непременно обязываются шагать туда ровно двенадцать лет, чтобы дошагаться наконец до коллежского регистратора. И хотя говорят у нас, что «курица не птица, а коллежский регистратор еще не человек», но говорят это, верно, не приходские учителя, которые и в зной, и в стужу, и в грязь, и в слякоть, все идут и идут томительно идут до своего коллежского регистратора в течение томительных двенадцати лет! Нет, никакой приходский учитель не скажет этой справедливой русской пословицы, не скажет именно потому, что глубоко чувствует в себе важность этого чина. И будь он немецкий или русский Иван Иваныч, это все равно; через двенадцать томительных лет он глубоко прочувствует на себе, что он человек благородный, не даром получавший это звание: нужно же ему, в знак благодарности, прослужить и другие двенадцать лет, вот собственно затем, чтобы, оплешивевши, оглохнувши, ослепнувши, с гордостию наконец сказать: «И я-таки, на своем веку, потер ее, матушку, лямку служебную!» – Вот и вся служебная карьера приходского учителя.
В силу оклада древнего времени, он получит свой пенсион, выйдет в отставку и будет даже иметь право писать на коротком своем столбе: «сей дом свободен от казенного постоя», то есть такой дом, в котором постой казенный можно поставить только под навесом, в тех санях, в которых летом отдыхают от жаров Корочка или Дружок, собачонки, охраняющие тоже от воров приходского учителя.
Теперь мы взглянем на самое лицо Ивана Иваныча. Темная мамынька, взглянувши на мрачное лицо приходского учителя, ничего не могла прочитать на этом казенном, исслужившемся на казенной службе лице. Но это неправда. Не может быть, чтобы на износившемся лице какого бы то ни было чиновника не осталось после службы никакого служебного оттиска. Как через пятьдесят лет генерал смотрит тем же мужественным генералом, так через пятьдесят лет, подавленный скорбями и нищетой, мелкий чиновник будет смотреть все тем же, согнутым от поклонов и съеженным от обстоятельств, коллежским регистратором, или секретарем, несмотря на то, что он величается уже советником. Не правда, чтобы на лице Ивана Иваныча, просидевшего в училище ровно двадцать лет, не отразилось ничего! Нет, на этом лице, не прочитанном темной мамынькой, было все.
Вот тут и остаток того времени, когда Иван Иваныч, пришедши домой от экзамена, с радостным лицом выпил с письмоводителем по рюмке и, перекрестившись, сказал: «Ну, слава тебе, Господи! свалил наконец этот проклятый экзамен! Вот каторга! А ведь по совести, брат, сказать, хуже парной бани!» Вот и остаток той радости, когда Иван Иваныч, довольный собою, пошел в первый раз в свое новое училище, в своем новом учительском вицмундире. Вот тут и тот момент, когда Иван Иваныч, накопивши, бог знает какими путями, деньжонок, покупает себе часы – эту эмблему порядочного чиновного человека, указующую нам казенный девятый час на службу и позывающую нас, от спокойного утреннего чаю, на грязную улицу, под скверный осенний дождь. Вот тут же, около левого виска, как будто торчит еще клок того удовольствия, с которым Иван Иваныч заводил себе новые калоши и новые перчатки, солидную учительскую палку, полумодную чиновническую шляпу, щегольские полисоны и галстук франтовски-чертовски-модный. Тут же как будто нарисовался первый фунтовичок чайку от отца-купца, благодарного за своего Вахорку; тут же рисуется и поросенок с гуськом, пришедшие сами к учителю в постный сочельник, и мешочек крупчатки, приехавший к нему неожиданно в великую пятницу перед Святой. На этом казенном лице отразились даже казенные два поленца дров и тот самый огарок, который по кассовой можно было записать весом решительно в пуд! На нем же отпечаталась и та маленькая копеечка, которую подарила учителю Ивану Иванычу русская азбука, вместе с неуважением, оскорблением и презрением, которое подарило ему от себя, за детей своих, наше благодарное общество. И тут же видна его учительская светлая улыбка, которою улыбается он при открытии светлых способностей своих учеников; и тут же та его училищная мрачность, которая на лице его еще мрачнее той мрачности, какую он находит в голове закормленного поросенка – сына русского купца. Все отразилось на этом лице! Отразилась на этом учительском лице – и бессонная ночь за копеечным преферансом, и лубочные «мусатовский», ослепивший учителя своей копотью и гарью, и безотрадные пунш из откупщичьего третьего сорту рома и неблагородной кизлярки, и та наконец безутешная скука, которую он выходил в своем приходском училище, ходя из угла в угол, по одной комнате, двадцать лет, и все только посматривая в окошко да на часы. Прибавьте к этому обычную праздничную обедню и обычное же после обедни поздравление смотрителя и тех домов, которые обрекли себя на скучную беседу с Иваном Иванычем и на удовольствие покормить его в месяц раз обедом. Прибавьте к этому его засаленный и дырявый, полосатый и грязный халат, его жесткий диван, заменяющий ему и комод, и постель, и стул, его грязную и мрачную комнатку, в которой от заутрени слышатся ему гам и писк неуемной соседней училищной челяди. Прибавьте к этому грустное чириканье чижика, задушенного табачным дымом, играние мухи на гитаре в мертвом молчании и мурлыканье кота Крысолова, ласкающегося, вместо жены и
