и пришел-с…
– Да «теперича»-то не надо, Вася, а ты «теперь» говори.
– Знаю я ведь это, Лидия Васильевна: да скоро-то все буду говорить – и ошибешься вдруг-то опять…
– Ну еще поговори что-нибудь, Вася.
– Шел-с мимо, Марья Ипполитовна, заглянул к вам теперича в окошечко…
– Опять, Вася!..
– Тьфу, черт! что это, Господи! Ну, ни за что не буду говорить: «теперича!» Начнемте лучше опять с начала-с. Шел-с мимо, заглянул в окошечко, да вот увидал, что вы тут сидите, взял-с да и зашел-с сюда, к вам в горницу.
– Очень приятно, очень приятно, прошу садиться…
И Лиденька ткнет куклу свою лайковыми ножками о стол так, чтобы ножки эти присели и раздвинулись, и даже поддернет за талию Марью Ипполитовну назад, чтобы показать, каким манером она по-немецки кланяется видом гостю. – Впрочем, все это Вася не только уже знал, но часто даже в избе и девчонкам толковал, что так хорошие барышни делают гостям своим «преферанс».
– Очень приятно, очень приятно… – повторяет Вася, наклоняя вперед безносую деревянную чурку, называемую в темном свете Николаем Васильичем исправником-судьей.
– Садитесь, пожалуйста, прошу вас…
– Вот те раз! – Как же ему сесть то, Лидия Васильевна, он ведь деревянный – совсем не гнется?
– Ах, ты, Вася!.. Ну, да ты и скажи за него: «Благодарю вас, не устал; не беспокойтесь обо мне, Марья Ипполитовна, я постою».
– Ну, ладно, пожалуй, скажу, только научите меня: не беспокойтесь обо мне, я уж этого… я не хочу садиться, я того-с… постою маленечко-с. Я ничего-с…
– Да ты не так, Вася, а ты слушай, как я говорю: Николай Васильич, пожалуйте в гостиную, прошу покорно на диван.
– Куда же оттащить-то его? Где гостиная-то будет?
– Вон там, хоть под моей кроватью, положи Николая Васильича на детскую кроватку, а сам, вот, возьми Марью Ипполитовну, или нет, постой, лучше я посажу ее: Марью Ипполитовну можно ведь и согнуть как человека, она ведь гнется, лайковая. Давай-ка стулик-то твой; мы вот посадим ее в уголок, сюда. – А-а! А-а!.. нет, на стулик не усаживается – велика. Ну, в колыбельку лучше… давай в колыбельку посадим: вот и будет, как на диване. – Вот как мило! Видишь? Ну, а я вот сейчас приготовлю им закуску, или нет, постой лучше – шоколад. А ты возьми – вон маленький подносик, да и подавай гостям-то. Николая-то Васильича можно опять поставить прямо, он кавалер – пусть постоит. Он ведь хорошо еще стоит на ногах-то? валится, что ли, или нет? Донышко-то цело у него? Попробуй-ка поставить. Что? не держится? Ну, невелика беда: к стенке приставь его. Вот так. У стенки-то ведь он может еще стоять? Ну, пусть и постоит по-кавалерски у стенки. А ты возьми чашку, да и угости его, или нет: вон лучше из стакана попотчуй его. Мужчины ведь стаканом любят больше пить, ну и его стаканом нужно угощать. К папаше, вон, приезжает в деревню судья-исправник живой, тот тоже всегда стаканом пьет… Спроси Николая Васильича: рому не хочет ли? Ну, а Марья Ипполитовна пусть в уголку, вон там посидит, – пусть тут уж и гостиная-то будет у нее, в уголку. На тарелочку десерту – изюму можно поставить им на столик пока. А я вот еще что сделаю… сейчас.
И Лиденька, поплевывая на блюдечко, примется стряпать такие скверные соусы, смотря на которые не захочется кушать и самому голодному и самому неприхотливому петербургскому чиновнику, даже тому, кто обедает от кухмистерши.
Тут-то и пойдут в ход данные маменькой яблоки, конфеты, черносливины, фиги. Все это немилосердно раскусывается зубами и крошится, как гомеопатические крупинки, аккуратно разложенные на жестяные пуговицы, называемые тарелочками. Вася до тех пор ходит и разносит это гостям, пока не употчует себя, не искусится и не уберет всего окончательно в рот. Тогда Лиденька, видя, что угощать больше нечем, тотчас делает новый оборот игре, и спрашивает: «Не пора ли гостям подавать чая?»
За этим живо напускается изо рта в жестяной чайник, который разливается гостям за чай. Вместо гостей, конечно, пьют и глотают воздух сами угощатели, прикусывая ногти, вместо сахара. Лиденька просит гостя откушать еще чашечку, а Вася за Николая Васильича отвечает тоже «мерси-с», несмотря на то, что во всей России по-французски изъясняются только два исправника.
Впрочем, это «мерси-с» в уважение нисколько не принимается: Николаю Василичу в семнадцатый раз наливают квасу в чашечку, величиною с наперсток. Вася схлебывает с блюдечка квас, вместо Николая Васильича, и уверяет, что такого крепкого чаю он пить не может. «Разве, – говорит, – еще один стаканчик с ромцом, а то я уж спать хочу».
– Вот он уж, видите, и повалился, – добавляет Вася от себя, когда деревянный исправник, перекувырнувшись через стул, такого наделал стуку, как полено, что от стуку этого пробудилась даже вздремнувшая Антониха.
А угощение идет дальше, до тех пор, когда Вася и Лиденька устанут говорить или двигать Николая Васильича и мотать Марью Ипполитовну, похожую в талии на две перетянутые сосиски. Тогда уже и Николай Васильич и Марья Ипполитовна, каким-то чудом, превращаются в маленьких; их пеленают и укладывают на одну постельку спать, на кровать, в той же гостиной, под Лидинькиной кроваткой, куда Вася успел уже спеленать и уложить уже и медведя с уланским офицером.
Во всех таких случаях Лиденька всегда превращается уже в маменьку или бабушку: заботливо благословляет на сон грядущий медведя, уложенного с Марьей Ипполитовной на кровать, под меховое одеяло, и уланского офицера с зайцем, спелененного круто самим Васей сахарной бечевкой. Николай же Васильича, исправника-судью, пеленать, в последнее время, нянька Антониха решительно запретила: потому, говорит, что эдаким лешим и простынки-то вы все у меня изорвете.
– Разве можно пеленать такой чурбан? – говорит Антониха с таким удивлением, что и сами дети, посмотревши на нее, подумают: «А ведь в самом деле исправник-то чурбан большой?»
После этого последнего нравоучения, господа сочинители обыкновенно убегали на двор играть, или – что, впрочем, было очень редко – кататься на гору.
А время между тем не стоит у дверей – оно все шло и шло, и шло вперед, да вперед. Медленно идет стрелка часовая по кругу вечности, за то быстро летит стрела времени, так быстро, что иногда годы мелькают, как дни, а дни и месяцы, как одно быстрое мимолетное мгновенье. Вася так заигрался, что позабыл и посчитать года, – а ему давно уже пошел девятый.
Глава IX
Это был тот год, в который судьба так безжалостно и круто повернула Васю с цветущего, шелкового ковра младенчества на
