дорогу жизни, на дорогу почти для всех нас жесткую и кочкарную, каменистую и песчаную, как все наши русские дороги, и наконец, чем дальше, тем томительнее своим приторным и пошлым однообразием и скукой. С этого года началась действительная жизнь…
Бывало, когда-то в золотое времечко младенчества мама скажет Павлу Кузьмичу: «Полно, отец, бранить его, будет; не брани уж, что! еще он ведь младенец, – грешно-о! дай хоть семи-то годкам исполниться». А тут и семь лет младенческие исполнились, а маме все-таки жалко было Васю; мама с героизмом, свойственным матери, все-таки часто отнимала у тяти Васю, и с любовию и слезами спасала его от прута. А теперь? – теперь сама мама изменилась во многом: сама мама поняла наконец, что все ее баловства только портили Васю; сама мама, выслушивая вечные укоры Павла Кузьмича, стала предательски выдавать Васю в руки отца и даже часто приговаривала так: «Пожалуйста, – говорит, – отец, примись ты вплотную за этого большого осла!» Это ужасно! Бывало, когда-то, в золотое времечко младенчества, стоило только Васе нахмуриться и пожаловаться на голову или брюхо, мама не знала, чем и как лечить его от всевозможных недугов. А теперь? – теперь совсем стало не то: теперь хотя бы и в самом деле делался Вася болен, то и тогда суровая мамынька говорит ему сердито: «Ну лежи, не прихотничай, сделай милость; знаю я твои лихия болести: за тобой ведь, как за кисельной кадкой, все только ухаживай! Будет!.. было время – ухаживала; холила да гладила на свою шею, и почет-от от тебя больно невелик». А затем махнет рукой, бросит Васю больного да так и уйдет сердитая куда-нибудь на погреб. А это еще ужаснее, нежели все ее жалобы отцу! Бывало, когда-то, в золотое времечко, тятя нашивал часто гостинцы, тятя брал Васю с собой на ветрянку к куму Онуфричу, в кузницу к куму Силычу, на завод и в лес, и в поле и повсюду, куда только хотел маленький Вася. А теперь? – теперь совсем не то: тятя так часто и жестко стал поговаривать Васе: «Полно вздор молоть, сиди да учись; было время – много шатался, ну, теперь будет повесничать; бегал довольно, – занимайся теперь делом». Это ужасно! Бывало, когда-то, в золотое времечко младенчества, Ионовна всегда рассказывала самые отличные сказки, и стоило только захотеть Васе, тотчас ворковала она и другую, и третью, и пятую-десятую, и все лучше и лучше! А теперь? – теперь бог знает что сделалось и с самой Ионовной: как ни попросит ее Вася, вечно один и тот же ответ: «Чего я скажу-то тебе, мой батюшка Развасюрынька? память-то больно плоха стала; новых-то, говорит, не знаю, а старыя-то я уж все тебе пересказала», – вот и только! Вася пойдет от Ионовны без сказки. А без сказки, уж нам известно, люди добрые, ведь очень скучно было жить Васе. Что за жизнь без сказки? плохая жизнь! Бывало когда-то, в золотое времечко младенчества и Марья Александровна была гораздо добрее: хоть в праздник да приласкает Васю, хоть в праздник да даст ему конфету, хоть в праздник да поговорит с ним ласково и приветливо, – спросит что-нибудь у Васи о науке, скажет что-нибудь такое, от чего он тотчас и вырастал и умнел на вершок, умнел не по годам, месяцам и дням, умнел одним часом, сразу, от одного ее ласкового слова, от одного ее приветливого взгляда, от одного ее поглаживания по головке. А теперь? – теперь бог знает, что такое это делается в мире: теперь сама Марья Александровна совсем перестала быть доброй, до того изменилась, что не только не приветит Васю, беспрестанно гоняет его из детской! Вот что важно! Бранит за него детей, что они вечно с мальчишками и бранит даже Антониху, зачем она впускает Васю в детскую, и даже говорит Антонихе, чтобы и духу Васиного там не попахло. Ну, словом – эта ужасная Марья Александровна теперь разлучает Васю с его барышней Лиденькой! Посудите, люди добрые, что уж за жизнь Васе без Лиденьки, когда он ее так любит, когда она так хорошо ему все растолкует? Что за жизнь без нее будет у Васи? что поймет он одинокий из того что не понимается ему одному? кто теперь сходит и спросит у самой Марьи Александровны о том, что не понимали они оба? Лиденьки нет; Васе запрещено ходить в детскую – слушать даже крыловскую да пушкинскую книгу. Что за жизнь Васе без всего этого? – К Матюшке бы пошел в горькую минуту, от скуки, – тут мама говорит: «Не ходи к Матюшке – Матюшка разбойник», – и тятя говорит тоже, что Матюшка разбойник; да наконец и сам Вася стал видеть, что Матюшка действительно разбойником смотрит. И Вася не пойдет к Матюшке, а без Матюшки еще скучнее Васе! Бывало, когда-то, в золотое времечко младенчества, хоть дяденька-питерский занимал Васю своими новыми рассказами о Питере; а теперь и дяденька бог знает на что стал похож, – о Питере верно все уж забыл, совсем не рассказывает; Рауля Синюю Бороду уж несколько раз прочитал и больше не читает. Даже самое ученье питерское совсем стало не так хорошо, как прежде: урок задаст, не прослушает – целый день нет его дома. А придет да спросит через день или неделю – ну, Васе же даст нагонку: «Лентяй, ты, – говорит, – братец!» А чего лентяй! никто не заставит. Да и заставлять-то некому: Аскалон уехал в деревню на месячину, а дяденьке питерскому вечно некогда: все нет дома, по вечерам приходит поздно, из какого-то дворянского собрания, где они с барином оба пишут взапуски. Вася иной раз подремлет, подождет да так и ляжет с уроком, не дождавшись. А придет дядя рано, так ему же скажет: «А ты, брат, не спишь до сих пор; пора, брат, поди, – говорит, – спать», – да сам и ляжет спать. Качается еще: подкутил уже дяденька петербургский! Скучная стала жизнь Васи, очень скучная противу прежней жизни веселой. Но это все еще ничего, если б к довершению этой смертной скуки, не случилось еще, наконец, вот что:
– Знаешь, Павел Кузьмич, что я хотел поговорить с тобой? – сказал однажды питерский дяденька.
– Что прикажешь, кум-голубчик? – внимательно, высунувшись вперед, спросил Павел Кузьмич.
– Да вот что, кум: что бы нам сделать с тобой с Васильем-то твоим?
– Что он еще там?.. – И Павел Кузьмич с такой строгостию и как будто с испугом произнес этот вопрос, что в его голосе слышно было: «Ну да говори же, что он еще там напроказил: сейчас шкуру с него
