мосол говяжий, и с самым зорким любопытством следил, как под кожею, надетою на кости вместо чехла, прыгает пульс. Ему, крепкому и здоровому, как Русь-матушка, даже странным казалось, что руки этой барышни опускаются, как плети, и ему даже очень неприятно было видеть, что брюхо этой барышни вздулось страшно, как пузырь. С особенной заботой сам он зарывал ее в горячий песок, и тогда ему сердечно хотелось вылечить больнушку от той болезни, которая по происхождению была французская, носила название аглицкой, а поселилась черт-знает-зачем в человека русского, и, что еще горше для Васи, в такого же маленького ребенка, как он сам!
Но вот пришло время, тетушка Лепестинья откормила наконец Лиденьку, и получила от господ своих в награду кокошник, в который очень хорошо можно было наряжаться на святках. Лепестинья, в присутствии Васи, посадила барышню на порог с собой, при расставании сказала ей на ухо, по сердечному обычаю кормилки: «Ты меня не знай, я тебя не знай». И после того с тоскою и материнскими слезами поцеловавши трижды ребенка, ушла опять в свою скотную избу – кормить телят. Но с этим обстоятельством отношения Васи к Лидии почти не изменились: новая нянька Антониха, еще дольше Лепестиньи, любила беседу за самоваром, значит – еще чаще упрашивала Васю и Акульку заняться с барышней. А тетушка Лепестинья и из скотной (а впоследствии и из дальней деревню) все также делила свое родное чувство пополам между Лидией и Васей. Всякое воскресенье пекла она, замешивая на самой лучшей сметане, непременно две лепешечки: одну – с своими праздничными поздравлениями и поцелуем относила к своей барышне, а другую – тут же, в детской, совала племяннику своему Васе. И сколько Вася ни рассматривал, у кого была лепешка больше, у него или у Лидии, всегда находил, что кружки этих лепешек были равны, узор один и тот же решеточкой, и всегда приходил к одному и тому же заключению, что тетушка Лепестивья ни на крошечку не любит свою барышню больше его.
В настоящую пору Лиденька была уже семилетняя девочка, по разговорам мамы и тети, очень умненькая, что Вася начал примечать и сам, сравнивая ее с прочими в доме детьми того же возраста. Притом же Лиденька теперь была не тот худой скелет с синими волосками по черепу и с страшными, большими, сверкающими глазами, глубоко лежащими в глазницах: теперь Лиденька, в сравнении с девкой-чернавкой, или Акулькой царицей Савской, была так мила собой, что Вася всегда посматривал на нее с особенным удовольствием, наконец так добра, что заговаривала с ним сама, давала ему даже одну из своих конфект и никогда не гоняла его от себя в то время, когда выходила гулять по двору. Мало того, даже когда старшие дети гнали его от себя: Анна Васильевна, например, кричала на Васю так: «Не смей с нами ходить, Васька, слышишь!» А лентяй-Илинька, который терпеть не мог Васю, даже часто толкал его в шею, приговаривая: «Пошел от нас прочь, тебе говорят! я папаше на тебя пожалуюсь, ска-атина! – что ты не понимаешь? он не велит нам играть с мальчишками! Пш-ел!»… И затем опять толкнет Васю в шею, – в это горькое для ребенка мгновение Лиденька принимала сторону Васи, Лиденька заступалась за Васю горячо, Лиденька даже кротко выговаривала детям:
– Ну за что вы его гоните, ненавистники вы эдакие! что он вам сделал? разве не грех вам будет за это: он такой же человек, как и вы, ехидные!
– Ну, да, такой, такой, как ты же! ты вот и возьми его с собой, да и играй с ним, а мы с этим скотом не хотим играть, чтоб папаша за него бранил еще вас.
– Уйдем, Вася, от них, – скажет бывало грустно Лиденька, и поведет Васю в другую сторону, и поиграют они отдельно, прихватив с собой для компании и маленькую Акульку, царицу Савскую, которая, по окончании курса в модном магазине, предназначалась быть служанкой Лидии.
Правда, что Васе, при всем желании угодить доброй барышне, было очень скучно играть с Лиденькой и Акулькой: Лиденька была еще очень слабенькая девочка, а Акулька и вовсе еще никуда не годилась. Лиденьку никак нельзя было кувыркнуть с салазок в снег, потому что Лиденька тотчас переламливалась, как благовоспитанная нежная барышня; а Акульку нельзя было даже тронуть и пальцем, не только лихо закатить снежком по уху, или как следует порядком – воткнуть носом в снег. Акулька была какая-то сомнительная племянница няньки Антонихи и потому тотчас с ревом отправлялась к тетеньке отжаловаться на Ваську-озорника, а тетенька Антониха, всегда стоявшая за Акульку горой, тотчас выбегала на крик, часто пошугивала за нее Васю, и при случае еще норовила принести на Васю жалобу маме: будто уж Вася вовсе не умеет нежно играть с благородными детьми, Акулькой и ее барышней, и будто уж у него все выходит с рыву. Мама, конечно, по должности своей материнской, часто потыкивала Васю за это в голову пальцем и приговаривала ему строго: «Не связывайся ты с этим навозом, сделай милость, не связывайся никогда! – они маленькие, неравно зашибешь еще как-нибудь барышню; что за игра с барской дитей? ступай, играй один, бутуз ты эдакой!» – Случалось даже иногда, что за Акульку водили Васю и к допросу: почему, так, у Акульки под глазом синяк очутился, да почему у нее нос расквасился, или тому подобная неприятность приключилась? – а Вася все отвечай! Словом, из всего этого выходила не игра, а черт знает какая-то катавасия, у которой хозяином был все-таки Вася. Так, что сам Вася, выведенный наконец изо всякого терпения, ворчал иногда про себе: «То приглашают – поиграй, говорят, а то уж гоняют… Сам черт их не разберет!»…
Часто, часто лихой Вася, поигравши бережно, как с стеклянными пузырьками, с Акулькой и Лиденькой, со вздохов посматривал на другой конец двора, где старшие барские дети, забравши с собой целую ораву горничных девок, кричали, визжали, шумели, хохотали, кидались снежками, или кого-нибудь катали, ловко кувыркая на повороте в снег. В эту минуту он даже ясно понимал, что Лиденьку с Акулькой старшие дети не принимают в игры собственно потому, что Лиденька и Акулька были окончательная дрянь: ни играть, ни бегать, как они – старшие, не умели; и что он, Вася, зевать и кувыркаться сумел бы не хуже какой-нибудь Аксютки-долговязой, а что касается до возни с салазками, или ловкого кувырканья в снег при повороте, то он прокатил бы их так лихо, как ни одна из этой горничной
