клеилось, как в то милое время, когда маленький Вася лежал у нее на коленях и смотрел в глаза, и особенно далеко уже развилось от того сердечного времени, когда сынок лежал не на коленях только, а прямо около материнской горячей груди! Хотя в эту пору Вася еще не упрямился и с охотою выполнял просьбу мамыньки: ласково и нежно целовал ее; но часто уже, тотчас за этим, спрыгивал с лавки и упрыгивал опять куда-нибудь к приятелю-соседу через забор. Вот что было горько для мамы-баловницы! Очень было горько, что и самое прикармливание ее уже не так действовало на Васю, как прежде. И забывалось это сердечное горе только в те особенно нежные дни, в которые Вася почему-то более держался дома и с какой-то особенной охотою вертелся около мамы, слушал одного ее слова, помогал ей в домашних ее занятиях, был прыток на побегушках и даже с особенным старанием расписывал ключом ее лепешки и выставлял мастерские украшения на именинных пирогах и куличах; но эти дни были очень редки. Эти дни были перед разговеньем или большим праздником, пред именинами барина и барыни, или наконец перед балом и прочими торжественными днями, когда не только ничто в доме не спало, даже и не дремало, а было занято общей суматохой и беготней. Вот в эти-то дни Вася непременно вертелся дома и был как необходимое пополнение общей суматохи. А там опять залукивался к приятелям.
За мамой самое близкое существо для Васи сделался теперь брат его Ваня. Казалось бы, это странно? – ведь прежде было сказано, что Вася недолюбливал своего маленького брата. Нет, читатель, недолюбливал он не брата, а то, что его самого привязывали к братниной колыбели, и тем стесняли его волю и свободу, и даже мешали бегать и играть. Вот основная причина, по которой Ванька-скот делался противным для Васи. Тогда было совсем не так; тогда плохенький Ваня клюнется, бывало, носом и расквасит себе рыльцо, а Васю вдруг ни с того, ни с сего отстегают за это; зачем не досмотрел, да зачем допустил, да зачем еще неосторожно сунул брата в шею? «Не толкайся, не толкай его, бестия!» – приговаривает мама и еще-таки стегнет. – Ну, конечно, такая бестолковая система постегиванья и домашнего правления клала прямую вражду между двумя родными братьями. А доказательством того, что Вася и тогда любил своего маленького братишку, было и то, что он обрадовался появлению его на свет божий. Мы ведь помним, с какой одышкой прибежал он в баню – посмотреть на своего нового братца. Ну, а теперь – в особенности с тех пор, как Ваня перестал кувыркаться от ветру, стал твердо вставать на задние свои лапки и даже пробовал уже пускаться с братом в запуски, Вася с Ваней так подружились, – просто короче чем с Оленькой Почечкиным. Да и могло ли быть иначе? – из одной чашечки они ужинали молочко, часто под одну плеточку молились вместе богу, и вместе же поминали родителей своих, вместе ложились на одну кровать, вместе засыпали, обнявшись по-братски, и вместе же просыпались для игр и забав на целый день. Если и случалось, что один просыпался раньше, то это ничего не значило: проснувшийся от скуки тотчас запускал другому перо в нос, как в старые годы Азору, или, еще лучше, полезет чрез спящего и, будто нечаянно, сунет его коленкой в брюхо, – или, еще возбудительнее, если не было тут матери, то проснувшийся без церемонии садился верхом на спящего, как на собственную свою лошадь, и тот уже поневоле после того должен был проснуться. А этому только и нужно было, чтобы тот открыл глаза. Тотчас за этим начинается такое кошачье игранье, такая гладиаторская борьба с завороченными рубашонками, или такое веселое кувырканье по подушкам, что только перье летит вверх. И веселье это могло продолжаться просто целый день, если б заботливая о порядке мама не сгоняла их наконец с постели и не нарушала этого блаженства на время напоминанием о той другой, прошлой жизни, о которой говорилось так: «А тебе, большак, не пора ли учиться?» Вот это уж было скверно! За то блаженны были те дни, когда миновали праздники. Вася и Ваня чуть не кувырком летели с постели на двор, на улицу, на сеновал, на заборы, на крыши, к соседям, и всюду уже вместе – нерасстанно. Да если посудить да разобрать, так Ваня теперь так стал необходим для Васи, как правая рука. Затеет ли Вася строить какое-нибудь здание, здоровенный Ванька у него вместо лошади: такое везет чурбанье, такое воротит каменье, что просто любо-дорого посмотреть; затеет ли Вася змей пускать, ну кто же ближе, кто же лучше всех запустит? – конечно брат родной Ваня. Задумает ли Вася, по старой привычке, сыграть в-лошади, теперь вместо Азора, хоть на целый день можно запрягать Ваньку-скота, как свою собственную лошадь; да этот еще игривее Азора: тот только бежит, а этот и голову загибнет, как пристяжная, и лягается еще, как настоящая лошадь ближняя. Ну, одним словом – Ваня в глазах брата стоит уже гораздо выше Азора, и был самый необходимейший человек для всех затей и проказ. Между ними вязалась какая-та духовная связь. Вася был как учитель, смело преподающий брату всевозможные шалости и проказы; а Ваня, как послушный ученик, по словам мамы: «а ты слушайся брата-то старшего» – безусловно повиновался брату, даже в мерзостях и гадостях, и шел по тому факультету гораздо успешнее, нежели в старые годы Вася. Вася, решительно отделенный советами мамы от Ваньки-рыжего и Матюшки-разбойника, одинокий в доме, с Акулькой долго не мог резвиться в шалостях, а Ваньке теперь сполугоря можно было сделаться отличнейшим шалуном от брата старшего. Ваньку даже не забирала уже никакая благодетельная робость и на крышах: стоило только брату подзудить Ваньку к этому или наставить, как бы половчее туда забраться – а то ничего! все это можно – хоть на колокольню… Нужно ли, например, какую-нибудь штуку отколоть – отколет, или пакость устроить – живо устроит для братца Ванька лихой. Даже в самых размолвках и ссорах братских у них было больше кровной связи, нежели между чужими. В старые годы, если бы, например, Васю-забияку забирала охота задать теребачку маленькому соседу, то это делалось еще с опасением, потому что тот пойдет жаловаться к своей маме, та мама придет жаловаться к нашей маме, да еще и нахвастает, что, дескать, так и так: «больно обидел Вася моего маленького», – ну, а тут уж известно, чем все это оканчивалось!..
