Вася шел очень томительно и тяжело, крестный, как родной отец, всегда подавал ему сильную свою духовную руку, ясно подсказывал неясные склады и читанье, неясное и непонятное объяснял по своему крайнему разумению; отпускал ребенка именно в то время, когда видел тупость и утомление его; а после праздника всегда спрашивал его с заботой: «Что, братец, праздничек-то верно испортил у нас дело-то? не хочется, верно, читать-то? ну, ступай уж, завтра побольше прочитаем». И за этим тотчас, вместо ругачки, гладил ученика своего по голове или во спине, и говорил только ласково: «ну, ступай, Господь с тобой, а лениться все-таки грех». – И это последнее, хуже еще розги, прорезывало сердце ребенка и сильно действовало после нежной, но редкой ласки всегда важного и строгого на вид наставника. Вася еще чутче и глубже чувствовал, как грех лениться, и на другой же день, с особенной охотой, учился больше и прилежнее. Вот за что он так глубоко уважал своего первого наставника и учителя крестного!
Теперь мне остается досказать еще, в каких отношениях он был к последнему своему наставнику, к учителю петербургскому. Пожалуй, еще не поверят, или многим покажется странным, что к славному своему петербургскому дяденьке, в последнее время, Вася заметно стал холодеть. И в особенности стало это заметно с тех пор, как Вася раз по сто пересмотрел все его нагие картины и славные дворцовские планы, а еще более, когда вдоволь и за-глаза насмотрелся на все его ухорские, щеголеватые манеры и выслушал от него по десяти раз все, что занимало прежде ребенка, как неслыханная новость. Он даже перестал ходить к нему на верх, исключая урочных часов учебных, и в особенности с тех пор, как петербургский человек – все неудавшиеся самодвижные колеса и поршни, со словами: «черт бы их побрал», засунул наконец в печь и сжег. Разобщению с Васей помог и сам петербургский человек. Петербургский человек, вступивши враз во множество новых обязанностей: и ламповщика, и выездного лакея, и барского камердинера, и приказчика, и ходатая по делам и по присутственным местам, и письмоводителя по собранию, и наконец переписчика барских счетов и расходных книг, так мало имел времени, что по трое суток сряду говорил Васе: «Ну, брат, и сегодня нам с тобой опять некогда поучиться». Конечно это было Васе на руку, Вася был очень рад; но между тем, эта же радость и разрывала их занятия и прежнюю связь. А жаль! Всем нашим мастерам и подмастерьям ученого ведомства остается пожалеть о неудачном учительском поприще петербургского человека. Мы уже видели, как удачно принялся петербургский человек за свое новое учительское звание. Все русские педагоги сознаются в том, что петербургский учитель, как будто по чутью, ловко и кстати дал отставку старой славянской азбуке, вовремя удалил от ребенка непонятный псалтырь, разумно и кстати подсунул ему свои легкие, новые учебники, выключая неудавшуюся департаментскую грамматику, и наконец разумно и во время начал читать с ним те легкие басни и сказки, которые не только подманивали ребенка, а прямо приводили его в восторг. Но те же русские педагоги, мастера истинного дела просвещения, сознаются и в том, что петербургский человек, хотя и был хороший ламповщик, все-таки был плохой учитель. Этот плохой учитель вовсе не подозревал, что, кроме науки разума, есть еще другая высшая наука – наука сердца человеческого и его духовных сил, наука до того сильная и самобытная, что без нее и самое легкое начало есть то же, что здание без основания, что без нее наконец и самое плодотворное семя, не привитое к сердцу ребенка, отпадает от головы его, как пустоцвет… Мы тогда же заметили, что как только сделал петербургский учитель первый шаг к новому развитию ребенка, против него тотчас ополчились две грозно противные страшные силы в образе мамы и Ионовны. И конечно те, духовно, сердцем связанные с нежным возрастом ребенка, должны были взять перевес. Жаль, очень жаль! Но все-таки в смысле строгой истины – это случилось так. И петербургский учитель стал то же, что и всякий бездарный учитель приходский, уездный и гимназический, так же оканчивающий свое поприще и такие же пожинающий плоды!
Видели мы наконец, с какой тоскливой отрадой ребенок уходил от петербургского учителя к старой и глупой своей баловнице Ионовне. Теперь нам остается сказать, что бестолковую баловницу Ионовну Вася полюбил, в настоящее время, едва ли не более своей собственной мамы. Очень естественно: старуха не только баловала Васю и выполняла все его прихоти, а еще защищала его от материнских и отцовских побоев, то просьбами за него, то прямо самыми искусными прикрываниями всех его крупных шалостей. А ко всему этому, как вам уже известно, – в минуты скуки Ионовна так увлекательно рисовала ему свою заманчивую и бесконечную, как осенний вечер, живо-трепетно-волшебную сказку, что Вася, мне кажется, по настроению детей ко всему сверхъестественному, и другие семь лет все кидался бы на шею к Ионовне и все по-прежнему умолял бы ее рассказать ему сказку, если бы в душе его все прошлое не потеснилось наконец новым чудным образом, который так неожиданно наполнил все его существо. Этот чудный образ был для него сознательнее и ближе всех, кого видал ребенок пред собою прежде, этот чудный образ – была младшая дочь Василия Иваныча, Лиденька!
Вася помнил Лиденьку еще в то время, когда Вавилова жена, кормилица Лепестинья, приносила ее на руках в гостиную и бережно сажала на тот же ковер, на котором Вася играл с игруньей Жужуткой. Лепестинья всегда почти заботливо говорила ему: «Ты, Вася, не зашиби не как-нибудь, сохрани тебя Господи! нам обоим с тобой достанется за все!» – «Нет, тетя, не зашибу!» – отвечал Вася решительно, и затем, употребив в дело всю свою мешковатую ловкость, откатывался дальше по ковру, в виде чурбана, чтобы в самом деле не притиснуть собою маленькую барышню, которой Марья Александровна так нежно выговаривала: «Лили милек!»
Это первое знакомство Васи с Лидией в пеленках – еще более связала собою кормилица Лепестинья. Кормилица Лепестинья была родная сестра Марфы Семеновны, а посему, значит, и родная тетка Васи. Епистимия Семеновна, как видите, попала замуж просто на Вавилу дворника, а не за дворецкого, потому и неудивительно, что она, стоя на заднем плане, так стушевалась в огромной дворне, что ее вовсе не было заметно. Не роди она под случай и не сделайся барской кормилицей, мы с тобою, читатель, и до сих пор не знали бы о ее существовании, тем больше, что дворничиха и дворецчиха между собой
