вполне после войны… Покойный государь наделал столько долгов, что Швеция не скоро станет кредитоспособной.
— Это даже хорошо. Коли так, вас не заподозрят в коварных умыслах. Но мы-то с вами знаем, что Франция — большой друг Швеции, так неужто она откажет ей в этакой малости?
Нолькен рассмеялся.
— Ловкий вы человек, сударь… Сколько вас знаю, всё никак не могу постичь: вы француз, но служите России, так чьи интересы вам ближе?
— Мои собственные. Ежели Лизетт сделается императрицей, а ваш покорный слуга ей в том поспособствует, я не просто окончу жизнь в роскоши и неге, я стану первым лицом в этой бестолковой стране. Пусть моя сиятельная пациентка пляшет и развлекается, а править буду я. И поверьте, я не забуду интересов моей родины и её друзей…
* * *
Город гулял вовсю, на площадях стояли столы с угощениями, в кабаках пиво и вино отпускали за казённый счёт. Отовсюду слышались пьяные крики, хохот, а иногда и брань. Алексей проводил Лестока до Смольного двора. Неожиданно ему пришла в голову отличная мысль.
— Сударь, — обратился Алексей к французу. — Не могли бы вы помочь мне в некоем личном деле?
Тот глянул хмуро.
— Мне надобно найти одного господина, но я очень мало о нём знаю. Быть может, вы могли бы порекомендовать ловкого человека, которому по плечу подобное дело?
Лесток усмехнулся.
— Такой человек есть, — сказал он, — но я бы сто раз подумал на вашем месте прежде, чем обращаться к нему…
— Почему?
— Потому что он видит на два аршина под землю, за деньги готов продать любого из кровных родственников на выбор, а за большие деньги всех купно. И ежели он поймёт, кто вы такой, он не смущаясь сдаст вас за вознаграждение.
Алексей нахмурился:
— И всё же я бы рискнул.
— Ну коли так, ступайте в кабак, что в Морской слободе и спросите Фаддея.
* * *
Кабак в Морской слободе поразил Алексея своим убожеством — низкие, изрезанные столы, заплёванный земляной пол, а дух стоял такой ядрёный, что на пороге хотелось зажать нос. Кабатчик — здоровенный детина свирепой наружности, выслушав Алексея, ничего не ответил, лишь кивнул небрежно на лоснящийся от грязи стол возле оконца. Бородища у него была такой замечательной волосатости, что вид её невольно будил подозрения о скрытых под космами клеймёных щеках. Алексей осторожно понюхал содержимое глиняной кружки, что подал кабатчик, но отведать «нектар» не решился. 84
Фаддей появился после полуночи, подошёл, сел напротив. В свете тусклой масляной плошки, чадящей под потолком, Алексей молча его рассматривал. Лицо неприметное, серые глубоко посаженные глаза, тусклые, как у снулого окуня, бровей и ресниц почти нет. Волосы, сальные, неопрятные, стрижены в кружок. Одежда на удивление чистая.
— Мне сказали, ты хотел меня видеть? — Он сощурился. — Зачем?
— Нужно найти человека. — Алексей постарался, чтобы голос звучал безразлично.
— Найти? Или найти — и… чтоб никто после не нашёл? — осклабился собеседник. Зубы у него были крупные и жёлтые, как у лошади.
— Найти. Вызнать, кто таков — имя, прозвание, чин, где квартирует, где бывает, с кем время проводит…
— Хорошо. — Снулые глаза взглянули вдруг остро, и Алексей невольно поёжился под их взглядом. — Сказывай, что знаешь.
В Петербурге задержались на две недели. Столица в ответ на великолепные свадебные торжества разразилась десятком балов и приёмов. Филипп и Владимир, которого благодарный Андрей Львович ввёл в лучшие дома Петербурга, вели активную светскую жизнь, а Алексей изнывал в «Красном кабачке».
Лесток сразу предупредил, что до осени услуги Алексея ему вряд ли понадобятся. Фаддей как в воду канул, ходить по городу днём, несмотря на грим, Алексей опасался и покидал своё обиталище лишь по вечерам. Каждый вечер он упорно отправлялся к дому на Английской набережной, ждал возле него несколько часов и под утро ни с чем возвращался обратно.
Целыми днями он лежал на лавке и смотрел в потолок. Алексей слышал, что бездействие подрывает боевой дух целых армий, и вскоре смог убедиться в том на собственном примере. Если в первые дни он обдумывал планы мести своему врагу, то постепенно мысли становились вязкими и тягучими, теряли чёткость и всё норовили переключиться на то, о чём Алексей себе думать не позволял. На Елизавету Тормасову, Лизу.
Мысли возвращались к ней раз от разу, предательское воображение, точно талантливый портретист, рисовало её образ. Оказалось, он запечатлелся в мельчайших подробностях — вот мочка уха изящной формы, розовая, как раковина из далёких тёплых морей; вот кожа на виске, отливающая перламутром; вот нежный изгиб губ, он знал, какие они на вкус…
Алексей злился, гнал лукавые думы. Старательно, как нашкодившего кота за шиворот, вытаскивал из глубин памяти образ той, другой, какой он видел её в роковую маскарадную ночь — с искажённым желанием лицом, в объятиях человека, сломавшего ему жизнь.
Но отчего-то память, так добросовестно и любовно рисовавшая юную графиню, теряла весь свой изобразительный талант, начинала юлить и петлять, будто вспугнутый выжловкой заяц, и образы расплывались, подобно пейзажу за окошком, залитым дождём. В конце концов, пришлось признать непреложный факт: девица Тормасова нравилась ему. 85
Ну и что прикажете делать с этим фактом? Как приткнуть к вставшей с ног на голову жизни?
Одним словом, к моменту, когда Владимир и Филипп собрались возвращаться в имение, Алексей был мрачен, молчалив и раздражён до последней крайности. Однако возвращение облегчения не принесло. Теперь ему ужасно хотелось увидеть её. Алексей понимал, что делать этого категорически нельзя — станет только хуже, но железная воля, которой он всегда так гордился, вдруг сделалась мягкой, как воск. И в конце концов Алексей сдался. Он взглянет на неё. Издали. И сразу же уйдёт.
* * *
В субботу, ближе к вечеру, Алексей пробрался в сад Тормасовых со стороны леса. Именно здесь он в прошлый раз встретил Лизу. Старый пруд с одной стороны так густо зарос ракитником, что в нём можно было легко скрыться от посторонних глаз.
Алексей залез в кусты и стал ждать. Прошло немало времени к вящему восторгу всех окрестных комаров, пока вдалеке послышались голоса. Чуть раздвинув ветки, он заметил три женские фигуры, медленно идущие в сторону пруда. Из своего укрытия Алексей видел, как тучная дама, в сопровождении которой гуляли барышни, направилась в сторону беседки под раскидистой липой возле дома, а сёстры не спеша пошли дальше.
Елена держала на руках крошечную лохматую собачку с розовым бантом на шее, а Лиза теребила в пальцах полураспустившийся бледно-жёлтый розан.
Они медленно дошли до скамьи в пяти шагах от зарослей ракитника и сели на неё. Сквозь ветки
