Алексей глядел на Елизавету Тормасову. Она сидела к нему вполоборота — изгиб шеи, высокая скула, коса, перекинутая на грудь.
Елена щебетала, обсуждала наряды, знакомых, последний бал, на котором танцевала с князем, тормошила собачку. Лиза была молчалива и грустна, задумчиво ощипывала лепестки с цветка.
— Жаль, что до осени балов не будет. — Елена вздохнула. — Филипп замечательно танцует! Как ты думаешь, матушка не смягчилась к нему? Мне показалось, она не была против, когда мы танцевали. Жалко, что больше трёх раз с одним кавалером танцевать неприлично…
Лиза равнодушно пожала плечами.
— Я уже скучаю по нему. Скорее бы завтрашний день! — Елена взглянула на сестру. — Лиза, ты точно неживая последнее время. И опять молчишь… Что с тобой?
Та вдруг всхлипнула и закрыла лицо руками.
— Ты не представляешь, как я хочу его видеть! — В словах её прозвучало столько страсти и боли, что у Алексея перехватило дыхание. — Если бы могла, сама бы к нему поехала! Да что поехала — пешком побежала! Как я тебе завидую… я даже Соне завидую — она может пойти, куда захочет, может разговаривать с кем пожелает…
— Ну замуж-то она, как и мы, без матушкиной воли не выйдет, — грустно усмехнулась Елена.
— Я не хочу замуж. — Лиза покачала головой.
— А что хочешь? В монастырь?
— Порой мне кажется, что лучше и впрямь в монастырь.
— Ты с ума сошла? — Елена воззрилась на сестру. — Мы с тобой, когда в обители живём, дни считаем до возвращения. Или позабыла?
— А что хорошего нас ждёт в замужестве? Ну ладно ты… Может быть, матушка всё же отдаст тебя за князя, а мне что предстоит? Брак с человеком, не вызывающим никаких чувств, кроме отвращения? Лучше монастырь.
— А как же Алексей Ладыженский?
— А что Алексей? — Она прерывисто вздохнула. — Я ему не нужна…
— Ты же говорила, что хочешь его видеть?
— Хочу! Ну так и что с того? Он-то меня видеть не желает…
— Лизочка, ты неправа, я замечала, как он на тебя смотрит… Мне кажется, он просто не хочет подавать тебе несбыточную надежду. Из благородства. — Елена мягко обняла её за плечи.
Лиза высвободилась из её сочувственных объятий и с ожесточением одёрнула косынку на груди.
— Что мне с его благородства?! Чего хорошего мне ждать в жизни? Для чего вообще жить, если я не могу быть рядом с человеком, которого люблю! — В голосе весенней капелью зазвенели слёзы.
— Тише! Фрау услышит. Вон, смотрит в нашу сторону.
— Фройлян, идёмте в дом, скоро ужин, — донёсся издалека каркающий женский голос, говоривший по-немецки.
Барышни нехотя поднялись. Лиза швырнула на землю полуощипанный розан, быстро отёрла глаза и сёстры медленно побрели в сторону дома.
Ошеломлённый Алексей подождал, пока они скрылись из виду, и выбрался из зарослей. Зачем-то подобрал брошенный цветок, сунул за пазуху и быстро пошёл к лесу.
* * *
Алексей сидел, прислонившись спиной к бревенчатой стене конюшни, и смотрел на звёзды. Июльское небо было низким, бархатным, россыпью диамантов сиял над головой Млечный Путь. Перекликались цикады, за стеной вздыхали лошади, переступали, терлись боками о стены сруба.
Рядом раздался шорох, и кто-то присел рядом — в темноте был виден лишь силуэт.
— Маешься? — раздался голос Владимира.
— Маюсь, — согласился Алексей, улыбнувшись в темноту.
— А чего маешься?
Алексей помолчал. Тёплая летняя ночь, наполненная пением цикад, убаюкала гордость, и захотелось вдруг рассказать то, что днём казалось немыслимым произнести вслух.
— Я поведаю тебе… историю. — Он запрокинул голову, глядя на алмазные россыпи в небесах, и было непонятно, кому он её рассказывает: Владимиру, звёздам или, может, самому Богу. — Жил некий юнец. Учился, лелеял честолюбивые мечты, прожекты строил… И вдруг влюбился. Она была богиня… Венус, Афродита! И богиня сошла со своего Олимпа, одарила юнца благосклонностью. Он позабыл обо всём на свете, всё бросил к её ногам — любовь, карьеру, мечтания, даже собственного отца… Но оказалось, что боги не люди, что жизнь смертных их не заботит, что привыкли они подчинять всё вокруг лишь собственным каприциям… Пожелалось роскошной даме юного пылкого аманта — и он к её услугам, выбирай любого, а ежели прискучил, завсегда сыщутся другие — стоит лишь бровью повести… Ты бы смог простить предательство? 86
— Простить кому? Небожительнице Афродите? А зачем?
— Чтобы забыть, чтобы жить дальше, чтобы любить…
— Кого любить-то, Алёш? Безнравную вертопрашку-амурщицу? Да какого… купидона… она тебе сдалась?
— Нет. Просто любить… Другую женщину. Смог бы?
— Что-то в голове у тебя чистый Вавилон. Извини. — Владимир рядом пошевелился. — Выходит, ты пытаешься простить одной даме зло, которое тебе причинила другая? Нелепство какое-то… Она-то тут причём?
— Я боюсь, — неожиданно для самого себя признался Алексей. — Вдруг вторая окажется такой же…
— Я тебе тоже расскажу, — Владимир в темноте слегка ткнул его в бок локтем, — как я учился верхом ездить. Я у родителей третий ребёнок — первые двое во младенчестве опочили, и матушка надо мною дрожала, ровно я хрустальный. Отец, драгунский офицер, долго не мог меня от её юбки оторвать.
Одним словом, учиться ездить верхом я начал поздно, лет в десять. После первого же падения у меня сделался панический страх — не могу к лошади подойти, и отец силком посадил меня в седло. Он сказал — коли не одолеешь боязнь, пойдёшь у неё на поводу, ничего никогда не сможешь, иструсишься. Страх будет править твоей жизнью. Упал — поднялся, сызнова в седло сел. Сразу. Чем дольше оттягиваешь этот момент, тем сложнее себя пересилить. Через боль, через страх — вперёд, не оглядываясь, не рассуждая, не ожидая нового падения…
К чему ты всё назад оборачиваешься? Не сто́ит… Станешь соляным столбом, да так и проторчишь всю жизнь в одиночестве.
* * *
Едва лишь фрау Шмулер заклевала носом над своим вязанием, Элен ускользнула в беседку, где ждал её князь. Лиза сердито нахмурилась. Хорошо ей — порхает, как бабочка махаон, а Лиза — сиди, вздрагивай от каждого звука и молись, чтобы никто ничего не заметил. Она взглянула в сторону гувернантки — пышная грудь мерно колыхалась, спицы выскользнули из расслабленных пальцев.
А когда повернулась обратно, оцепенела, широко раскрыв глаза — прямо перед ней стоял Алексей Ладыженский.
— Здравствуйте, Елизавета Кирилловна. — Он смотрел странно, точно видел её впервые. — Я хотел поговорить с вами. Можно?
Лиза испуганно огляделась — никого, только фрау дремлет в своей беседке.
— Идёмте в лес, — шепнула она.
Некоторое время шли молча, над головой протяжно вздыхал июльский бор. Листья шелестели спокойно, значительно, они уже не шептались, как в мае, а переговаривались в полный голос, вели неспешную беседу. Интересно,
