больше не понадобится. Здесь тебе не перед кем дефилировать, — подкрепляет слова требовательными действиями, содрав к чёртовой матери с меня белый лоскут.
— Ты не спасаешь, — я нахожу в себе силы развернуться, сбрасывая его руку, и встаю, оказываясь лицом к лицу. — Ты присваиваешь. Помечаешь территорию. Но я не вещь, Тимур. И не твоя ручная тигрица.
Я вижу, как в его взгляде вспыхивает искра тёмная, первобытная. Он делает шаг вперёд, сокращая дистанцию до критической. Моя грудь в бюстгальтере касается его груди. Я чувствую, как под его кожей перекатываются мышцы. Вдавливается в соски, и никакие преграды не мешают живому жару, клеймить мою плоть. Распаривать естество и брызгать аромату возбуждения в рецепторы.
— Присваиваю, — переспрашивает он, и его рука вдруг взлетает вверх, пальцы жёстко перехватывают мой подбородок, заставляя смотреть вверх. — А разве не этого ты хотела.
— Неправда... — шепчу я, но голос прерывается. Ложь горчит на языке.
— Правда, — отрезает он. — Ты ненавидишь меня за то, что я единственный, кто может согнуть твою гордость. И ты обожаешь это. Обожаешь этот край, над которым мы оба стоим. Хватит выебываться, Змея, и строить из себя порядочную.
Его лицо склоняется ниже. Губы почти касаются моих, но он не целует. Он дразнит. Изводит. Испытывает на прочность мою ненависть и мою жажду.
— Мы невозможны, — повторяю я те слова, что гвоздями вбиты в мозг.
— Тем лучше, — выдыхает он прямо мне в рот. — Возможное не сто́ит того, чтобы ради него рвать жилы.
Он не выдерживает первым. Или это я подаюсь навстречу? Вспышка. Взрыв. Его губы накрывают мои грубо, жадно, со вкусом металла и мяты. Это не поцелуй, это захват заложников. Я вцепляюсь пальцами в его плечи, сжимаю ткань футболки так, что трещат швы. Хочу оттолкнуть — и притягиваю ближе. Хочу закричать — и стону ему в губы.
Страсть, замешенная на ярости, бьёт в голову, как чистый спирт. Мы сносим чашку со стола, она разлетается вдребезги о пол, но этот звук тонет в гуле нашей крови. Его руки повсюду. На моей талии, на бёдрах, сминают остатки одежды, ищут живую, горячую кожу.
В этот момент нет ни Виты в детской, ни потерянного Ваньки, ни Лавицкого, ни разрушенной жизни. Есть только этот рваный ритм, этот острый запах его кожи и моё собственное безумие, окончательно сорвавшееся с цепи.
Я лечу в тартарары. И самое страшное. Мне больше не хочется цепляться за край.
Он отрывает меня от пола одним резким движением, как будто я ничего не вешу. Моя спина ударяется о холодную поверхность кухонного острова. Гранит леденит кожу сквозь тонкую ткань. Я задыхаюсь, но не от боли. Бешеный, животный восторг выжигает всё остальное.
— Ты думала, сможешь убежать? — его голос хрипит у меня в ухе, пока его руки обхаживают, раздирая кружевные ленты в лоскуты, — Ты думала, привезу тебя туда, где меня нет?
Я не отвечаю. Вцепляюсь ему в волосы, тяну, заставляя его поднять лицо. Хочу видеть его глаза в этот момент — эти тёмные, бездонные колодцы, в которых тонет всё, включая мой рассудок. В них нет нежности. Только голод. Тот самый, что пульсирует и во мне, разрывая изнутри.
— Я бы никогда с тобой, если бы у меня был выход, — выдыхаю я прямо ему в губы. И это не ложь. Это самая чистая правда, которую я когда-либо говорила.
Он усмехается коротко, беззвучно. Одними губами насмехается, срывая бюстгальтер, и холодный воздух кухни обжигает кожу.
— Знаю, — говорит он просто. И его рот находит мою грудь, зубы сжимают сосок не ласково, а с почти болезненной требовательностью.
Я выгибаюсь, стон застревает в горле. Вся моя кожа горит, каждый нерв оголён и кричит. Это не любовь. Война, доведённая до точки кипения, где уже не понять, где заканчивается борьба и начинается слияние.
Запускаю руки Северу под футболку. Трогаю в горячке шрамы на его теле старые, белые, рассказывающие истории, которых я никогда не узнаю. Мои пальцы скользят по ним, ощущая выпуклости ткани, и где-то в глубине сознания проносится мысль: мы оба изранены. Мы оба сломлены. И, возможно, только так. Прижигая раны друг друга этой адской страстью, мы можем хоть на минуту забыть, как это — истекать кровью в одиночку.
Он вгоняет в меня член резко, без предупреждения, заполняя собой всё пространство, всю пустоту, что копилась месяцами. Больно. Сладостно-больно. Я впиваюсь ногтями ему в спину, оставляя красные полосы, метки. Мои.
