Он мой в этот миг так же, как я его. В этом безумии нет хозяина и пленника. Есть только два тела, два духа, столкнувшихся в смертельной схватке, из которой никто не выйдет победителем.
Тимур движется внутри меня с яростной, неумолимой силой. Каждый толчок завоевание, обвинение, печать. Я принимаю их все, отвечая встречными движениями, пытаясь отвоевать хоть каплю контроля, хоть тень власти. Но её нет. Есть только этот водоворот, затягивающий нас обоих на дно.
Влажным взглядом цепляюсь за что-то на полу за осколки разбитой чашки. Белый фарфор, усеянный мелкими синими цветочками. Такой домашний, такой невинный. Абсурдность ситуации обрушивается на меня волной. Вот она, я голая, прижатая к кухонному столу мужчиной, который одновременно мой спаситель и тюремщик, а рядом валяются осколки посуды и спит мой ребёнок в соседней комнате.
И от этого абсурда что-то внутри лопается. Смех поднимается из глубины горла. Хриплый, истеричный, неуместный. Я смеюсь, а по щекам текут слёзы. Смеюсь над собой, над ним, над этой невозможной, уродливой, прекрасной катастрофой, в которую мы превратили наши жизни.
Тимур замирает на мгновение, смотрит на меня. Видит этот надлом. Видит, как трещина проходит через всё моё существо. И вместо того, чтобы отстраниться, он прижимает меня ещё сильнее, почти сминая рёбра. Вколачиваясь непотребно яростно. Крупная головка вспарывает стенки влагалища. Толстый член до визгов остро вонзается по самый предел. Всхлипывать невразумительно в таком безумии будет верной отдачей.
Вручаю себя на расправу иначе.
— Только не прекращай, — плету сипло в диковатом исступлении. Удовольствие перемалывает тело в крошку. Блестящая пыль падает на ресницы. Тяжёлый занавес и не могу держать глаза открытыми.
— Смотри на меня. Всегда смотри, — Север рычит, надсадно вколачивает выдохом.
Подчиняюсь, потому что в этих словах не обнаруживаю приказных нот. Первая искренность, которую я слышу от него. И она страшнее любой угрозы.
Я обнимаю его. Вцепляюсь в его мощные плечи, прижимаюсь лицом к его шее, вдыхаю его запах, кожу, пот, что-то ещё, неуловимо знакомое. И позволяю волне накрыть меня с головой.
Конвульсии удовольствия прокатываются по телу, выжигая всё, кроме ощущения его внутри, его веса на мне, его дыхания в моих волосах. Он издаёт низкий стон, и его тело напрягается в последнем, глубоком толчке, прежде чем обмякнуть.
Тишина.
Только наше тяжёлое дыхание, смешанное воедино, и далёкий гул города за окнами. Он не двигается, всё ещё внутри меня, его лицо зарыто в изгиб моей шеи. Его сердце бьётся о моё грудную клетку бешено, нестройно.
Я смотрю в потолок. На идеальные белые панели, на встроенные светильники. На этот безупречный, бездушный интерьер, который стал свидетелем нашего падения.
Мы невозможны.
Но мы здесь. И, кажется, уже никуда не денемся.
**********************************
Ну целуй же так хочу я
Песню тлен пропел и мне
Видно смерть мою почуял
Тот кто вьется в вышине
Увядающая сила Умирать так умирать
До кончины губы милой Я хотел бы целовать
Чтоб все время в синих дремах Не стыдясь и не тая
В нежном шелесте черемух
Раздавалось «Я твоя»
Ну, целуй меня, целуй - СДП ( текстЕсенин Сергей Александрович)
= 30 =
Когда-то больше года назад мы с Севером держали друг друга на прицеле. Сначала он не рискнул пустить пулю мне в сердце. Позже я не смогла…Сняла ствол с предохранителя. Нажимала на спусковой крючок…почти хотела, но не смогла.
Сметая на совок куски битой посуды, нахожу символичным наше обоюдное стремление рушить. Рождённый ползать, летать не сможет.
Надо бы смириться и принять. Этого, при своём упёртом характере, к сожалению, не умею.
По какому случаю произошла непонятная истерика?
Вместо вразумительного разъяснения протяжные гудки разносят периферию, и на том конце провода меня бортанула собственная логика, бросив вне зоны доступа и отрезав провода к любой разумной связи.
Появление Севера в кухне не назовёшь внезапностью. Держит над макушкой стопку своих вещей. И отмахнуться не в состоянии, что нависает с преимуществом, тогда как я, закрутив узлом между ног половинки халата, стою на коленях и отмываю с кухонного гарнитура пятна соуса.
Пояс на штанах застёгнут, но резинка трусов торчит выше. Язык выбитой на прессе Шивы, как в насмешку дразнит.
— Шелка и бархат? — язвлю на его такой добросердечный жест поделиться спортивным барахлом, — Вот спасибо, повелитель. С удовольствием доношу ваши ненужные тряпки, — дотравливаю остатки высокомерно, компенсируя своё незавидное колено-преклонное стояние.
— Завтра купишь что нужно, — Тимур швыряет скепсисом, напоминающим подачку с барского плеча.
— Мне не перед кем дефилировать. Прорежу дырку в простыне и обмотаюсь шнурком от шторы.
