уже не вырваться. Все бабы терпят, и моя смирится. Не Робин и не гуд, если что-то забираю, назад уже не верну.
Змея и вправду широко раскрывает глаза, дотянув концами ресниц чуть ли не до бровей, обстреливает лазурными брызгами.
— Иди к чертям, — всхлипывает с грудной эротичностью и тут же, не совладав с эмоцией, порхает по мне кистями.
Рвётся вытолкнуть из личного сектора, я, блядь, врос в неё. Спаялся в звенья наших неразрывных уз. Она и малышня - моя единственная человеческая слабость и привязанность.
— Just with you, snake (только с тобой, Змея) — задвигаю злую иронию на втором своём родном языке.
Каринка замирает на дистанции вытянутых рук, смотрит с вызовом и задрав подбородок, устраивает демонстрацию читки по её красивым губам, куда меня снова послали. Оборона у неё вместо кровяной плазмы, не иначе.
Выпускаю только по причине, дальше этой квартиры Каринке не метнуться. Западня по качеству «все включено» и я, с чёртовой дюжиной, как бесплатный бонус.
Инстинктивно фокусируюсь на женственных повадках. Моя Змея в растрёпанных чувствах, бредёт по коридору и на ровную осанку напряжение натянуто, якобы латекс в облипочку. Её не портит поломанный стержень. Чувствую блядскую ауру мятежницы в заточении и, сука, челюсть стачиваю, щёлкая зубами.
Карина неизменно хватает моё нутро за яйца.
Цепляю пачку сигарет под шорох воды в ванной. Напор молотит, и вместо долгоиграющего отмокания в купели Змея принимает душ, оставив наполовину открытой дверь.
Размозжив непочатую пачку в кулаке, таращусь в запотевшее стекло. Створки она не сдвинула, на случай вдруг Виталия проснётся. Доходчиво оповещает, что я на роль няня не подхожу.
Ловлю конкретный такой фестиваль ошеломления. Пойти против заявления Змеи и кинуться охранять безмятежный сон маленькой коброчки. Пустышку подсунуть, но представляю, как она спросонья всматривается в меня такого расписанного чёрными узорами в полумраке. Я дочке и по запаху не слишком знаком. Напугаю или сам не выдержу сладких соплёй, затягивающих грудную клетку, и захлебнусь.
Раздавливаю дверной косяк, стиснув его со всей своей неугомонной дури пальцами. Диафрагма смещается под самый кадык, распирая глотку, деревянной растяжкой, вставшей поперёк. Карина полностью голая. Ей противостоять невозможно. На дыбу натягиваю выдержку, обгладывая осмотром пену с геля, стекающую по ложбинке между вздёрнутых конусов. Соски посреди мыльной белизны пестрят коралловым. Губы она раскрывает, запрокинув голову и сглаживая ладонями волосы. Золотистый каштан до тёмного напитывается водой.
Впалый живот втянут, и её тонкая талия в размер обручального кольца сужена. В пространстве путаюсь, ведомый похотью.
Смотреть, впитывать или сокращать дистанцию, вот тут неугодным диссонансом накрывает. Зверь я голодный до такого рода зрелищ.
При нынешних исходных …блядь…
Устремив поплывший вожделением взгляд на развилку между ног. Как вода струями омывает скромные складки вместо меня. Вовек не насмотрюсь, а упущу мгновение, будет поздно. Время - безжалостный каратель и ему срать на почти смертельную потребность законсервировать фрагмент. Утечёт в слив и не поминайте лихом.
С визгом глухим Каринку из-под душа вытаскиваю. Мокрую и с руганью закидываю на плечо. Трахнуть её, как новобрачную на свежих, хрустящих простынях в нашей спальне.
Пока до кровати дотаскиваю, вымокаю и сам. Поразительно вменяемо бросаю её на шатко подскочивший матрас. Креплю ладони к лодыжкам, чтобы не додумалась свести, когда у меня кровь пылающим сквозняком в висках свистит.
= 31.2 =
Уставившись на Каринку с ракурса, в котором нависаю, являя собой дамоклов меч. Всё же пленным оказываюсь, пуская через мембраны слуха её густые ахи-вздохи.
Налитое сочное тело распростёрто под моим весом, но не дрожит. Раскрепощённо блестит влагой. Конденсат распаренной кожи просачивается через ноздри. Раздуваю крылья носа шире, чтобы совершить фатальный вдох. Укуриться своей Змей и заживо истлеть в персональной адовой нирване.
Сколько баб через меня прошло не сосчитать. Я их не помню ни одной. Ни ощущений. Ни запаха. Ни как выглядели. Да и были ли вообще.
Каринка крохотными сантиметрами запечатлена в рубцах на моей шкуре и шрамом поперёк груди. Самая моя сладкая боль и желанная смерть.
На таких, как она титан в олово переплавит, а мешки с костями уж тем более как иссушенный прах развеивают штормовые ветра.
Сверху на мне никакого снаряжения. Без защиты голым торсом вламываюсь в покровы с ощущением, что по уникальной атласной ткани скольжу своей дубовой дерюгой. Под моей грудью её живот плавной волной опадает. Складки промежности, прокатившись
