особую инстанцию, «сверх-я», с которым «я» иногда сливается настолько, что невозможно их различить, но подчас вступает в острый конфликт. «Сверх-я» – это генетическое наследие родительской инстанции, зачастую строго контролирующее зависимое от него «я» и обращающееся с ним как в детские годы обращались с ним родители, в частности отец. Мы получим динамическое объяснение юмористической установки, если примем, что она заключается в том, что личность юмориста переносит психологический акцент со своего «я» на «сверх-я». Такому «сверх-я», раздувшемуся от сознания собственной важности, «я» представляется крошечным и незначительным, его интересы – ничтожными, и после такой подпитки энергией «сверх-я» ничего не стоит подавить всевозможные реакции «я».
Придерживаясь более привычной нам терминологии, мы можем назвать процесс переноса психологического акцента и перераспределения энергии по-другому: смещением психической энергии. Теперь спрашивается: можем ли мы предметно представить себе столь серьезные подвижки от одной инстанции психического аппарата к другой? Хоть это и выглядит очередным произвольным допущением, но мы вправе напомнить, что так или иначе при попытках метапсихологического понимания событий психической жизни мы бываем вынуждены считаться с этим фактором. Например, мы соглашаемся с тем, что разница между обычной фиксацией на эротическом объекте и состоянием влюбленности заключается в том, что в последнем случае непропорционально большая доля энергии переходит к объекту, ради которого «я» как бы опустошает себя. При изучении отдельных форм паранойи удалось установить, что маниакальные идеи преследования возникают в психике очень рано и довольно долго существуют, ничем себя не проявляя, пока под влиянием внешнего повода они не начинают оттягивать на себя большую часть энергии «я» и доминировать в психической жизни. Излечение такой паранойи зависит от устранения или коррекции бредовой идеи меньше, чем в избавлении от фиксации на ней. Чередование меланхолии и мании – жестокого подавления «я» со стороны «сверх-я» и освобождения «я» от этого давления – создало у нас впечатление такой смены ролей, которую следовало бы привлечь для объяснения целого ряда проявлений нормальной психической жизни. В настоящее время к такому способу объяснения редко прибегают, что объясняется присущей и нам тоже похвальной осторожностью. Мы уверенно себя чувствуем в сфере патологии психической жизни, где на основе клинических наблюдений мы приобретаем убежденность в своей правоте. Нашим суждениям о норме мы доверяем лишь в той степени, в какой мы можем распознать ее в искаженной болезнью форме. Если мы сумеем преодолеть свою робость, то поймем наконец, какую большую роль играет норма в понимании психических процессов – как в их статической устойчивости, так и в динамической изменчивости, в зависимости от распределения по инстанциям психической энергии.
Я также полагаю, что предложенная здесь на суд читателя возможность того, что, находясь в определенном состоянии, личность внезапно переходит под безграничную власть собственного сверх-я, заслуживает самого пристального внимания. То, что я считаю верным для юмора, находит заслуживающую внимания аналогию в родственной области остроумия. Я допускаю, что возникновение остроты зависит от того, что в какой-то момент мысль, выходящая на поверхность сознания, подвергается до этого воздействию бессознательного; то есть острота – это вклад в комизм, осуществляемый подсознанием. Аналогично можно сказать, что юмор – это вклад в комизм, осуществляемый с помощью «сверх-я».
Впрочем, до сих пор мы знали «сверх-я» как очень строгого господина. Его характер плохо вяжется со стремлением доставлять «я» маленькие радости. Верно, что доставляемое юмором удовольствие не может сравниться по своей интенсивности с удовольствием от комизма или остроумия: юмор никогда не вызывает безудержного хохота. Верно также и то, что «сверх-я», когда оно снисходит до юмористического отношения, отказывается от реальности и начинает служить иллюзии. Но именно этому не слишком интенсивному удовольствию, неизвестно почему, мы приписываем характер высокой ценности и воспринимаем юмор как нечто освобождающее и возвышенное. Рожденная юмором шутка – далеко не главное, это лишь декларация о намерениях. Главное – само намерение и замысел юмора, неважно, направлен он на себя или на других. Юмор словно говорит нам: «Смотрите, вот мир, который выглядит так грозно. Да это же детский сад – и хорошо бы нам подшутить над ним!»
Если действительно «сверх-я», занявшись юмором, любовно утешает «я», то мы должны признать, что пока очень мало знаем о его свойствах, которые нам лишь предстоит изучить. Впрочем, надо сказать, что далеко не все люди обладают чувством юмора, это очень дорогое и редкое дарование, и лишенные его люди, к сожалению, лишены возможности наслаждаться радостями юмора. И наконец, если с помощью юмора «сверх-я» стремится утешить «я» и избавить его от страданий, то это нисколько не противоречит происхождению «сверх-я» от родительской инстанции.
Расстройство памяти на Акрополе (письмо Ромену Роллану)[196]
Открытое письмо Ромену Роллану по случаю его семидесятилетия
Уважаемый друг!
После настоятельных просьб написать что-нибудь в честь Вашего семидесятилетия я долго старался найти слова, достойные Вас, и выразить мое восхищение Вашей любовью к истине, Вашим мужеством откровенно заявлять о своих убеждениях, Вашей доброжелательностью к человечеству и готовностью помочь. Мне хотелось каким-либо способом дать понять, сколь я благодарен художнику, подарившему мне столько возвышенного наслаждения. Увы, все мои старания были тщетными; я на десять лет старше Вас, и мои силы творить иссякают. В конечном счете я могу предложить Вам лишь дар бедняка, «знававшего когда-то лучшие дни».
Кому, как не Вам, знать, что цель моей научной работы – объяснять необычные, аномальные, патологические проявления психики, то есть прослеживать их происхождение вплоть до психических механизмов, в них действующих, и выявлять эти механизмы. Я опробовал свой метод сначала на самом себе, затем на других, а в конце концов отважился применить его к человечеству в целом. На протяжении последних лет явление такого рода, мною самим пережитое очень давно, в 1904 г., и до сих пор не забывшееся[197], продолжало меня преследовать – по неведомой мне причине. Я не понимал, что происходит, но все же решил проанализировать это переживание и теперь готов поведать Вам результат своего исследования. При этом должен, разумеется, попросить Вас уделить сведениям из моей личной жизни больше внимания, чем они заслуживают.
* * *
Мы с моим младшим братом имели обыкновение каждый год в конце августа или в начале сентября совершать поездку, которая занимала несколько недель и приводила нас то в Рим, то в одну из прочих областей Италии, то на берег Средиземного моря. Брат на десять лет моложе меня, то есть Ваш одногодок (это совпадение только что привлекло мое внимание). В том году брат сказал, что дела не позволяют ему отлучаться
