брата: «Помнишь, как мы в детстве день за днем ходили одним и тем же путем в гимназию, а каждое воскресенье – в парк Пратер или на прогулку, по улицам, так хорошо нам известным? А теперь мы в Афинах и стоим на Акрополе! Мы и вправду проделали долгий путь!» Если уж сравнивать столь малое с великим, то разве не обратился Наполеон на своей коронации в соборе Нотр-Дам[209] к одному из братьев (по-видимому, к старшему, Жозефу) со словами: «Что бы сказал на это Monsieur notre Рerе[210], доживи он до сего мгновения?»
Здесь-то мы и находим разрешение маленькой загадки, почему мы уже в Триесте портили себе удовольствие от путешествия в Афины. Должно быть, с удовлетворением от предвкушения дальней поездки было связано чувство вины; там было что-то неправильное, запретное с незапамятных времен. Все дело в детском критическом отношении к отцу, в снисходительности, сменившей прежнее превознесение его личности. Похоже, суть успеха состоит в желании превзойти отца, а при этом стремиться к такому превосходству возбраняется.
Такой всеобщий мотив в нашем случае дополнялся следующей особенностью: сам сюжет Афин и Акрополя содержал намек на превосходство сыновей. Наш отец был торговцем, не получил гимназического образования, Афины мало что для него значили. Следовательно, помехой предвкушению поездки в Афины было чувство сыновней почтительности. Теперь Вы уже не станете удивляться тому, что воспоминание о переживании на Акрополе посещает меня столь часто с тех пор, как я сам постарел, нуждаюсь в снисхождении и более не могу путешествовать.
С сердечным приветом к Вам,
Ваш Зигмунд Фрейд
Январь 1936 г.
Достоевский и отцеубийство[211]
Сразу четыре составляющие выделяются в богатой личности Достоевского: это художник, невротик, моралист и грешник. Возможно ли добиться ясности в этой неоднозначной картине?
Проще всего разобраться с ипостасью художника: здесь Достоевский стоит немногим ниже Шекспира. «Братья Карамазовы» – величайший роман из когда-либо написанных, а «Легенда о Великом Инквизиторе» – одно из наивысших достижений мировой литературы, и его невозможно переоценить. К сожалению, психоанализ вынужден далее сложить оружие перед проблемой писательского мастерства.
Моралист в Достоевском, пожалуй, сильнее всего уязвим. Если признавать его высоконравственным человеком на том основании, что только тот достигает высшей ступени нравственности, кто прошел через бездны греховности, мы тем самым упустим из виду одно соображение. Нравствен тот, кто откликается на соблазн, едва ощутив искушение сердцем, но ему не поддается. А кто попеременно то грешит, то в раскаянии ратует за высокие мерки нравственности, тот обрекает себя на упрек, что слишком уж норовит все упростить. Такой человек не познает сути нравственности, то есть отречения, ведь нравственный образ жизни служит воплощением практических интересов человечества. Этот человек напоминает варваров эпохи переселения народов: те убивали и каялись, а в итоге покаяние становилось всего-навсего способом одобрения убийств. Так же вел себя царь Иван Грозный; вообще подобную сделку с совестью можно признать типично русской чертой. У Достоевского конечный результат нравственных метаний тоже достаточно бесславен. После отчаянных усилий примирить запросы индивидуальных влечений с требованиями человеческого сообщества он возвратился к подчинению светским и духовным авторитетам, к поклонению царю и христианскому Богу, к узконаправленному русскому национализму – то бишь к позиции, к которой менее значительные умы приходили с меньшими затратами сил. Вот слабое место этой большой личности. Достоевский отринул возможность сделаться наставником и освободителем человечества, зато примкнул к его тюремщикам; будущая культура окажется немногим ему обязанной. Быть может, на такую неудачу его обрек невроз, хотя по мощи разума и по силе любви к людям ему как будто был открыт другой жизненный путь – апостольский.
Восприятие Достоевского как грешника или преступника вызывает резкое сопротивление, которое не следует сводить к обывательской оценке преступных личностей. Истинный мотив сопротивления довольно очевиден; для преступника существенны две черты – безмерное себялюбие и сильная склонность к разрушению. Общей характеристикой обеих черт и необходимым условием их выражения выступает отсутствие любви, недостаток эмоционального одобрения (человеческих) объектов. Тут сразу же вспоминается, что Достоевский был другим: у него имелись изрядная потребность в любви и огромная способность любить, что проявлялось в его преувеличенной доброте и побуждало любить и помогать даже там, где он имел право на ненависть и на месть, как, например, во взаимоотношениях со своей первой женой и ее возлюбленным. Но тогда следует спросить, откуда вообще берется намерение причислять Достоевского к преступникам? Все дело в выборе материала, который заметно отличается предпочтением жестоких и себялюбивых характеров, готовых убивать; это указывает на наличие таких склонностей в нем самом. Кроме того, нужно учитывать кое-какие факты его жизни – пристрастие к азартным играм и будто бы имевшее место сексуальное растление несовершеннолетней девочки[212]. Возникшее противоречие разрешается, если допустить, что крайне сильное разрушительное влечение Достоевского, вполне способное превратить его в преступника, в жизни направлялось преимущественно против собственной личности (вовнутрь, а не вовне) и потому выражалось как мазохизм и чувство вины. Тем не менее в личности Достоевского в достатке и садистских черт, проявлениями которых были раздражительность, нетерпимость, тираническое отношение даже к любимым людям, а еще манера обращения с читателями. Словом, в мелочах он был садистом для других, а в главном – садистом по отношению к самому себе, следовательно, мазохистом, то есть мягчайшим, добродушнейшим и всегда готовым помочь человеком на свете.
Мы выделили три фактора в многоликой фигуре Достоевского – один количественный и два качественных: это чрезвычайная возбудимость, задатки извращенной предрасположенности, подталкивающие к садомазохизму и к преступлению, и не поддающееся анализу художественное дарование. Пожалуй, подобное сочетание черт личности жизнеспособно и без невроза; бывают отъявленные мазохисты, которые не являются невротиками. По соотношению сил между инстинктивными устремлениями и противостоящими торможениями (к которым нужно приплюсовать наличествующие возможности сублимации) Достоевского все-таки надлежит отнести к представителям так называемого «импульсивного характера». Но затруднения вызывает одновременное присутствие невроза, который, как было сказано, не то чтобы обязателен при данных обстоятельствах, но который все же возникает тем быстрее, чем глубже личность, подлежащая власти «я». Ведь невроз на самом деле – только признак того, что «я» не преуспело в попытке осуществить синтез составных частей и поплатилось своей целостностью.
Каким же образом тогда невроз, строго говоря, проявляет себя? Достоевский сам именовал себя эпилептиком из-за периодических тяжелых припадков, с потерей сознания, судорогами и с последующим дурным настроением (другие думали о нем так же). При таких обстоятельствах вполне возможно, что так называемая эпилепсия была лишь симптом его невроза, который,
