это событие – и уже в Триесте мешал нам свободно обмениваться мыслями.
Но если я правильно разгадал смысл своего неожиданного ощущения на Акрополе, если и в самом деле был приятно удивлен тем, что нахожусь в том самом месте, то возникает следующий вопрос: почему этот смысл приобрел у меня столь искаженное и искажающее облачение?
Существенное содержание мысли сохранилось даже в искажении – речь о неверии: «По свидетельству моих чувств я сейчас стою на Акрополе, только не могу в это поверить». Однако неверие, или сомнение в толике действительности, двояко исказилось в своем выражении: во-первых, оно переместилось в прошлое, а во-вторых, перенеслось с моего отношения к Акрополю на само существование Акрополя. То есть случилось нечто, равнозначное фактическому утверждению, что когда-то раньше я сомневался в подлинном существовании Акрополя (но моя память отвергает это суждение как некорректное и даже невозможное).
Оба искажения отражают две независимые друг от друга проблемы. Можно попытаться проникнуть глубже в процесс искажения. Не излагая прямо сейчас подробнее, как я к тому пришел, буду исходить из допущения, что первоначальным должно быть ощущение нереальности и недостоверности той ситуации. Участники ситуации – я сам, Акрополь и мое восприятие. Я не могу установить причину сомнений, не могу усомниться, конечно же, в своих чувственных впечатлениях от Акрополя. Но вспоминаю, что в прошлом сомневался в чем-то, связанном как раз с этой местностью, благодаря чему нахожу способ сместить свои сомнения в прошлое. При этом субъективное содержание сомнений изменяется. Я не просто вспоминаю, что в ранние годы сомневался, доведется ли мне увидеть Акрополь собственными глазами, а утверждаю, что в ту пору вообще не верил в реальность Акрополя. Именно результат этого искажения побуждает делать вывод, что ситуация на Акрополе содержит элемент сомнения в действительности. Процесс еще не до конца понятен, а потому в заключение коротко скажу, что вся психическая ситуация, будто бы запутанная и едва поддающаяся описанию, удовлетворительно распутывается при предположении, что тогда на Акрополе у меня на мгновение возникло (или могло возникнуть) следующее ощущение: то, что я вижу здесь, нереально. Это ощущение принято называть чувством развоплощения (Entfremdungsgefühl). Я попытался избавиться от него и в том преуспел – ценой ложного высказывания о прошлом.
Подобные развоплощения – примечательные, пока малопонятные явления. О них обыкновенно говорят как о чувствах, но все же это, несомненно, сложные процессы, связанные с определенным мысленным содержанием и решениями по поводу данного содержания. Они часто сопровождают определенные психические заболевания, но знакомы и нормальным людям – скажем, проявляются в виде случайных галлюцинаций. При всем том они суть функциональные ошибки и являются аномальными структурами, подобно сновидениям, которые, невзирая на свое регулярное появление у здорового человека, расцениваются нами как примеры расстройства психики. Они наблюдаются в двух формах: нам мнится чуждой либо часть реальности, либо часть собственного «я». В последнем случае говорят о «деперсонализации», и развоплощение тесно связано с деперсонализацией. Существуют также явления, в которых можно признать позитивные противоположности развоплощения, – так называемые fausse reconnaissance, deja vu, deja raconte[203], или иллюзии, при которых мы стремимся воспринять нечто как принадлежащее нашему «я» (а при развоплощении, наоборот, стараемся от чего-то освободиться). Наивно-мистическое, непсихологическое объяснение желает трактовать явление deja vu как доказательство прежнего существования нашего психического «я». Деперсонализация ведет к чрезвычайно странному явлению double conscience[204], которое правильнее характеризовать как раздвоение личности. Увы, все это настолько туманно и настолько слабо осознается наукой, что я вынужден прервать свое изложение, дабы не вводить Вас в заблуждение.
Моя цель будет достигнута, если я вернусь к двум общим свойствам явления развоплощения. Первое таково: все они служат для защиты, норовят отсечь что-либо от «я», как бы полностью устранить. Тут к «я» с двух сторон подступают новые элементы, от которых требуется защита, – это мысли и побуждения, возникающие из внешнего и внутреннего миров. Быть может, эта двоякость и обеспечивает различие между собственно развоплощением и деперсонализацией. Имеется чрезвычайное обилие способов, или механизмов, которыми наше «я» пользуется при выполнении защитной функции. В моем ближайшем окружении продолжается работа, связанная с изучением таких методов защиты; моя дочь, детский психоаналитик, пишет о них книгу[205]. Для нашего погружения в психопатологию отправной точкой служит самый примитивный и самый основательный из этих способов – вытеснение. Между вытеснением и тем, что следует считать нормальной защитой от неприятного и невыносимого посредством его признания, осмысления, оценки и целесообразных действий, располагается целый ряд способов поведения «я», которые можно отнести к более или менее четко выраженному патологическому характеру. Позволю себе задержаться на одном пограничном случае такой защиты. Вам наверняка знаком известный плач[206] испанских мавров «Ау de mi Alhama» («Плач по моей Альгаме»), в котором рассказывается, как султан Боабдиль воспринимает известие о падении крепости Альгама. Он догадывается, что это поражение знаменует конец его правления, но не желает мириться с правдой и решает относиться к известию как к non arrive[207]. Строфа гласит:
Cartas le fueron venidas,
de que Alhama era ganada.
Las cartas echo en el fuego
у al mensajero matara[208].
Легко догадаться, что в дальнейшем султан начинает действовать наперекор чувству собственного бессилия. Сжигая письма и приказывая убить гонца, он по-прежнему пытается подтвердить свое всемогущество.
Второе общее свойство развоплощений – их зависимость от прошлого, от запаса воспоминаний «я» и от ранних неприятных переживаний, которые с тех пор, возможно, подверглись вытеснению, – не признается безоговорочно и оспаривается. Но именно мое переживание на Акрополе, переходящее в расстройство памяти, в измышление прошлого, помогает нам выявить эту связь. Конечно, в мои гимназические годы я ничуть не сомневался в подлинности Афин. Я сомневался только в том, что смогу когда-либо увидеть Афины. Мне представлялось выходящим за пределы моих возможностей, что я смогу путешествовать так далеко, «проделаю столь долгий путь». Это ощущение проистекало непосредственно из ограниченности и скудости моих жизненных условий в пору юности. Страстное желание путешествовать было, конечно, и выражением стремления вырваться из-под этого гнета (сродни тому позыву, что заставляет многих подростков убегать из дома). Мне давно стало ясно, что значительная часть удовольствия от путешествия заключается в исполнении детских желаний, то есть коренится в недовольстве домом и семьей. Когда впервые видишь море, пересекаешь океан, убеждаешься на собственном опыте в реальности городов и стран, которые долго оставались далекими и недостижимыми предметами желания, то чувствуешь себя героем, совершившим поистине немыслимый подвиг. Тогда на Акрополе я мог бы спросить своего
