пол ходил под нами так, будто снизу поднималось что-то огромное. Я уже не понимала, падаю или лечу, где верх, где низ. Последнее, что я увидела внутри дома — Аделаиду, стоящую в огне с поднятой рукой, и ведьму, которая наконец перестала смеяться.
Потом была вспышка.
Когда я пришла в себя, дома не было.
Надо мной было серое небо. В лицо пахнуло холодной землёй, гарью и мокрой травой. Я лежала на поляне в одной нижней сорочке и какое-то время не могла понять, почему так холодно. Потом попыталась приподняться и закашлялась. Перед глазами плавали чёрные точки. Рядом, на выжженной земле, стояла Аделаида. Лицо в саже, руки чёрные, волосы растрёпаны, но живая. Целая. Я посмотрела туда, где только что стоял дом. Там был лишь круг пепла.
Неподалёку валялись две маленькие соломенные куколки, перевязанные лоскутами ткани.
Меня затрясло. Уже не от холода.
— Аделаида? — позвала я, и голос прозвучал слабее, чем хотелось. — Что это было?
Она посмотрела на свои руки, потом на пепел, потом на меня. В её лице смешались усталость, изумление и такая растерянность, что я вдруг поняла: она сама не до конца знает, что сделала.
— Не знаю, — ответила она честно. — Но, кажется, мы победили.
Я опустила голову обратно на землю и закрыла глаза. Победили. Может быть. Но где-то далеко, на краю сознания, ещё дрожала последняя оборванная нить, и я не знала, было ли это эхом погибшего дома или предупреждением.
Глава 38
Боль пришла раньше памяти. Сначала я почувствовала именно её. Тяжёлую, тупую, разлитую по всему телу. Казалось, меня долго и старательно били камнями, а потом решили проверить, осталось ли хоть одно место, которое ещё не болит.
Я попыталась пошевелиться и немедленно пожалела об этом. Боль вспыхнула в боку, прострелила плечо и отдалась где-то в челюсти так сильно, что из груди вырвался невольный стон.
— Тише. Тише, голубушка. Голос показался знакомым. Я медленно открыла глаза. Потолок. Белый. Потом размытое пятно света. Потом чьё-то лицо. Ещё несколько секунд ушло на то, чтобы мир перестал расплываться.
— Вот так, — облегчённо произнёс доктор Левицкий. — Замечательно. Просто замечательно. Он сидел возле моей кровати. Уставший, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Почему-то именно это напугало меня сильнее всего. Если Левицкий выглядит так, значит со мной произошло что-то действительно серьёзное.
Я попыталась спросить, сколько прошло времени. Получилось какое-то невнятное мычание. И тут же пришла новая вспышка боли. Я зажмурилась.
— Не надо говорить, — быстро произнёс доктор. — Пока не надо. Челюсть пострадала довольно сильно. Не перелом, к счастью, но трещина и вывих. Мы вправили. Вам будет больно разговаривать ещё несколько дней.
Челюсть. Точно. Я осторожно пошевелила губами. Даже это оказалось неприятно. Только теперь я начала замечать подробности в деталях. Правая рука лежала поверх одеяла в гипсе. Левая просто была туго перебинтована. Рёбра стягивала повязка. Даже шея двигалась с трудом.
— Не пугайтесь, — продолжал Левицкий. — Вы выглядите лучше, чем себя чувствуете. Жить будете долго. Очень долго. Всем нам на радость.
Я посмотрела на него. Он улыбнулся. Но глаза почему-то были влажными. Словно он только что перестал волноваться, а до того и сам не верил, что я открою глаза.
И тут память начала возвращаться. Дом. Ведьма. Вороны. Огонь. Крик. Белая вспышка. Аделаида. Я резко попыталась подняться, но не смогла.
— Осторожнее! Левицкий удержал меня за плечо. — Ксения Дмитриевна, если вы сейчас начнёте геройствовать, я вас привяжу к кровати.
Я упрямо посмотрела на него.
— А… да… — Говорить оказалось больно. Но вопрос был важнее боли.
Левицкий понял сразу.
— С Аделаидой Ивановной всё хорошо.
Я замерла. Кажется, даже дышать стало легче.
— Жива — более чем. Уже успела переругаться со мной, с Матвеем Сергеевичем и половиной больницы.
Уголок моих губ невольно дрогнул. Да. Это было похоже на Аделаиду.
— Она приходила несколько раз. Каждый день всю неделю.
Каждый день. Сколько? Значит... Я нахмурилась.
Левицкий тут же догадался.
— Семь суток. Я уставилась на него. Семь. Целых семь дней. Господи. Неудивительно, что тело ощущалось чужим — меня изрядно помотало.
— Сейчас, — сказал доктор, поднимаясь. — Сначала сделаем вам укол, потом будете разговаривать.
— Мат… вей...
— Здесь.
Только теперь я заметила его чуть дальше. Что с ним стало за эту неделю, божечки. За всё время знакомства я не видела его таким. Он похудел, осунулся, щёки запали. Под глазами залегли глубокие тени. Даже волосы будто потемнели. И самое невообразимое — его взгляд. Я никогда не видела в его глазах столько страха. Левицкий понимающе кашлянул.
— Я оставлю вас на несколько минут.
Дверь за ним тихо закрылась. Мы остались вдвоём. Несколько секунд Матвей просто стоял рядом. Смотрел на меня. Будто не верил. Будто боялся, что я снова исчезну. Потом осторожно опустился возле кровати и взял мою относительно здоровую руку. Очень бережно. Словно она была хрустальной.
— Ксеничка — Голос его сорвался.
Я никогда раньше не слышала, чтобы у Матвея дрожал голос. Он наклонился и прижался лбом к моей ладони. Я почувствовала, как его плечи едва заметно вздрогнули. И вдруг поняла. Он плачет. Матвей Вяземский, который, казалось, не боялся на Бога, ни чёрта, сейчас плакал, уткнувшись лицом мне в руку. В груди болезненно сжалось.
Я попыталась пошевелить пальцами. Получилось плохо. Но он сразу это почувствовал, поднял голову, посмотрел на меня. И в этот момент дар снова сработал. Совсем легко, без усилий. Как прежде. Я просто увидела его мысли обрывками, вспышками.
«Живая…»
«Слава Богу…»
«Спасибо…»
«Только живи…»
«Только не уходи больше…»
И столько любви было в этих коротких мыслях, что у меня защипало глаза. Именно тогда я окончательно поверила, что всё закончилось. Что мы действительно выбрались. Что дома больше нет. Что ведьмы больше нет. И что я жива.
Сквозь этот поток чувств вдруг мелькнула ещё одна мысль. Совсем другая. Маленький мальчик. Коленька, сынок... Светлые вихры. Смех. Анна Петровна, безуспешно пытающаяся его поймать. Живой. Здоровый. Шумный. Я улыбнулась слабо, но искренне.
— Всё… хорошо? — Челюсть ныла при каждом движении, но я не могла не спросить.
— Всё хорошо. — Он даже рассмеялся тихонько, а взгляд его просветлел. — Николаша доводит бабушку до отчаяния. Доказывает, что совершенно здоров.
Я закрыла глаза на мгновение. Спасибо, Господи, спасибо. Потом снова открыла. Посмотрела на собственный гипс, на бинты, на перевязанную грудь. И хрипло попыталась пошутить:
— И как же завтра на службу?..
Матвей несколько секунд смотрел на меня. Потом покачал головой.
— Что ты говоришь...
Я улыбнулась.
— Ну а что…
— Нет. —
