принимала этот дар, не смотрела в него, не позволяла ему захлестнуть себя — я сама выпускала его наружу. Открыла глаза. И вытолкнула. Не руками, не мыслью — всем существом.
Дом содрогнулся. Где-то наверху жалобно застонали балки. Пол под ногами дрогнул.
По стенам пробежала едва заметная рябь, словно старое дерево вдруг стало поверхностью воды.
За спиной резко вдохнула Аделаида. Я почувствовала, как её рука нашла мою и крепко сжала пальцы.
— Ксения... - почти шёпотом сказала она. — Ты видишь?
Я видела. Карты. Все карты вокруг нас. Они больше не лежали на полу. Каждая приподнялась на несколько вершков. Они медленно кружились вокруг нас против часовой стрелки, словно подхваченные невидимым течением. Изображения на них дрожали и двигались, как живые.
— У нас получается, — выдохнула Аделаида.
И в этот момент я поняла, что происходит не только со мной. Что бы она сейчас ни делала своим даром, это требовало от неё не меньше сил.
Дом снова вздрогнул. На этот раз сильнее.
И мне вдруг показалось, что где-то в самой глубине старых стен кто-то очень медленно открыл глаза.
Глава 37
Карты до этого медленно кружили над полом, но теперь кольцо сжалось, стало плотнее. Я не могла оторвать от них взгляд. От старых потёртых карт исходило странное ощущение силы, накопленной за долгие годы чужих судеб, вопросов и ответов.
В следующую секунду дверь с такой силой ударилась о стену, что весь дом содрогнулся. Внутрь ворвался ледяной порыв ветра, а вместе с ним — стая ворон. Огромные чёрные птицы заполнили пространство под потолком. Их крылья с шумом рассекали воздух, красные глаза вспыхивали в полумраке, а хриплые крики отражались от стен и множились эхом. Мне показалось, будто дом пытается слиться с этой живой чёрной бурей.
Я невольно прижалась к Аделаиде сильнее. И только потом поняла, что вороны лишь расчищали дорогу той, кто шла следом.
Она появилась не через дверь: воздух загустел, серый свет внутри помещения потемнел, и из этой странной полутьмы начала собираться женщина. Сначала я увидела распущенные седые волосы, потом тонкую руку с перстнем, потом чёрное платье, будто сотканное не из ткани, а из сажи и старой тени. Лицо проступило последним. Острые скулы, тонкие губы, сеть морщин и глаза, в которых зелёный огонь горел так ровно, будто его кто-то бережно поддерживал веками. Голос её прозвучал не изо рта. Он прошёл по потолку, по брёвнам, поднялся из-под пола и вернулся к нам со всех сторон сразу.
— Какие приятные гости. Я ждала вас.
Аделаида, стоявшая рядом со мной внутри круга карт, чуть крепче сжала мою руку. Я почувствовала, как напряглись её пальцы, но голос её прозвучал почти ровно:
— Не могу сказать, что взаимно.
Ведьма рассмеялась. Смех её был слишком лёгким для этого дома и оттого особенно неприятным. Он не звенел, а будто скользил по стенам, оставляя после себя холод.
— Этот дом не просто жилище, милые мои. Это место силы. Оно давно не получало настоящей жертвы.
— Не надо лгать, — сказала я прежде, чем успела подумать, стоит ли вообще отвечать. — Вы недавно собирали женщин. Вербовали их, морочили, втягивали в свой круг.
Она повернула ко мне лицо, и я впервые ощутила, что её взгляд действительно касается кожи. Не так, как смотрит человек. Скорее так, как пробуют пальцами ткань, решая, годится ли она для шитья.
— Эти пустышки? Они могли только поддержать дом, чтобы он не осыпался от голода. Лёгкая закуска, не больше. Чтобы место снова стало сильным, нужны другие. Женщины с даром. С волей. С внутренним огнём. Те, из кого жизнь сама рвётся наружу.
— И, конечно, вы решили, что мы идеально подходим, — произнесла я.
— А разве нет? — она улыбнулась, и в этой улыбке показалось слишком много зубов. — Одна несёт древнюю кровь и знает, как обращаться с тем, чего не понимает. Другая видит то, что спрятано от всех остальных. Дом будет вам рад.
Аделаида резко выдохнула, но не отступила. Карты вокруг нас всё ещё держались в воздухе, медленно вращаясь против часовой стрелки. Соль, которой она успела очертить круг, светилась тусклым, почти серебряным светом. Я чувствовала, как между нами двумя пульсирует тёплая сила, поднятая тем самым отчаянным толчком дара. Но её, казалось, было слишком мало против того, что наполняло дом.
— Дом будет гореть, — сказала Аделаида.
— Смелые слова, — ведьма шагнула вперёд и тут же остановилась. Между ней и нами будто возникла прозрачная стена. Соль вспыхнула ярче, карты ускорили движение. Ведьма прищурилась.
— Ах вот как. Круг. Карты. Соль. Славно. Правда, ненадолго.
— Нам и не нужно долго, — ответила я. Голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Достаточно понять.
Она посмотрела на меня с насмешливым интересом.
— Что вы можете понять? Я старше этого города. Я была здесь, когда кругом стояли болота, лес и туман. Я видела первых людей, первых мертвецов, первые страхи, принесённые сюда вместе с ними. Этот дом питал меня, а я питала его. Вы две самонадеянные девчонки, решившие, что нашли логово ведьмы. А нашли сердце.
Мне хотелось ответить резко, но в этот раз я промолчала. Потому что она не врала. В её словах было слишком много правды. Не всей, конечно. Такие существа, наверное, вообще не умеют говорить всю правду целиком. Но дом действительно был связан с ней глубже, чем я хотела признать. Я чувствовала это кожей, висками, тем мучительным внутренним зрением, которое уже не спрашивало разрешения. Женщина в тюрьме была оболочкой. Телом, куклой, одеждой, как она сама вскоре и сказала с почти ленивым презрением. А это место было не воспоминанием и не следом. Здесь находилось то, что переживало тела.
— А та, что сидит сейчас под замком? — спросила я. — Что она для вас?
— Изношенная вещь, — ведьма даже не сразу сообразила, что этим признанием только подтвердила мои мысли. — Тело, нужное для вашего материального мира. Когда оно портится, я беру другое. Всегда найдётся подходящая.
Аделаида зло усмехнулась.
— Древнее зло, значит.
— Да.
— Древнее, как навоз на болотной кочке.
Ведьма рассмеялась снова, но теперь в её смехе появилась резкая нота. Наш круг ей мешал, и это придавало нам сил. Я вдруг поймала себя на том, что перестала бояться её речей. Пугал дом. Пугало то, что я не видела его границ. Но сама ведьма, вся эта её древность, спесь и голод вызывали уже не ужас, а холодную злость.
— Я тоже люблю шутки, — сказала она. — И принесла вам одну.
Она щёлкнула пальцами, и
