к его макушке. Потом ещё раз. И ещё. Будто пыталась убедиться, что это действительно он. Тёплый. Живой. Настоящий.
— Ксения Дмитриевна, задушите ребёнка, — строго заметил Левицкий из угла палаты. Но голос его звучал подозрительно, как будто он смаргивал набежавшие слёзы. Анна Петровна отвернулась к окну и принялась зачем-то поправлять занавеску. Матвей же смотрел на нас с такой улыбкой, что мне вдруг стало совершенно спокойно.
Николаша немедленно принялся рассказывать о лошадях, собаках, каком-то найденном жуке и ещё десятке важнейших событий своей жизни. Я слушала его болтовню и понимала, что впервые за много месяцев не пытаюсь вслушиваться в шёпот чужих мыслей. Не ищу опасность, не жду беды, не пытаюсь кого-то спасти. Я просто сижу рядом с дорогими мне людьми. И, пожалуй, именно в тот момент начала по-настоящему выздоравливать.
Глава 39
В день свадьбы я проснулась до рассвета и долго лежала неподвижно, прислушиваясь к дому. В больнице я привыкла просыпаться от шагов сестры милосердия, от звяканья стеклянных пузырьков, от тихого голоса Левицкого, который умел быть невыносимо строгим даже шёпотом.
Здесь всё было иначе. Дом Анны Петровны дышал спокойно и ровно: где-то внизу растапливали печь, в коридоре осторожно прошла горничная, за окном в мокрых ветвях перекликались птицы. Всё это было настолько обыкновенно, что поначалу казалось почти неправдоподобным. После ведьминского дома, после больничной палаты, после бесконечных ночей, когда я то просыпалась от боли, то снова проваливалась в тяжёлый сон, этот мирный утренний шум действовал на меня сильнее любого лекарства. Я осторожно села.
Левицкий, конечно, не уставал напоминать, что выздоровление — не скачки и не соревнование. Но в тот день я впервые за долгое время почувствовала себя не больной. Не вполне крепкой, не прежней, но живой. Этого оказалось достаточно. Анна Петровна вошла ко мне почти сразу после того, как подали горячую воду. Она несла в руках маленькую шкатулку с булавками и выглядела так сосредоточенно, словно собиралась не помочь невесте одеться, а руководить хирургической операцией.
За последние недели я успела привыкнуть к её заботе, но всё равно каждый раз немного терялась перед этой тихой, безусловной теплотой. Она так напоминала мне мою маму. Она не жалела меня вслух, не охала над синяками. Она просто заботилась: поправляла подушки, проверяла, не дует ли от окна, следила, чтобы я ела, и по нескольку раз в день спрашивала Левицкого, не вредно ли мне то или это, пока тот однажды не взмолился и не признал, что вреднее всего для моего здоровья может оказаться только сама Анна Петровна, если продолжит его допрашивать с такой настойчивостью.
— Ну что, Ксенюшка, — сказала она, поставив шкатулку на туалетный столик, — готова? — К свадьбе или к тому, что Степан Ильич, узнав о моём раннем подъёме, разругается?
— К свадьбе. С доктором я сама разберусь.
Это прозвучало так уверенно, что я не стала спорить. Платье было светлым, сдержанным, без излишних украшений, с таким мягким блеском ткани, который не бросается в глаза сразу, а проявляется при движении. Никакой тяжёлой роскоши я не хотела. После всего пережитого сама мысль о пышности казалась мне странной. Мне нужно было платье, в котором можно было стоять рядом с Матвеем легко и просто, а не чувствовать себя наряженной куклой.
Анна Петровна это поняла без объяснений. Когда горничная помогла мне надеть его и застегнула мелкие пуговицы, я посмотрела в зеркало и на несколько секунд замолчала. Лицо ещё оставалось осунувшимся. Под глазами лежали слабые тени, скулы обозначались резче, чем раньше, и человек внимательный сразу понял бы: эта женщина недавно вернулась чуть ли не с войны.
Но вместе с тем лицо моё светилось. Не красотой даже, не румянцем, которого пока не было, а каким-то внутренним спокойствием. Я не стала прежней. Наверное, и не должна была. Я стала той, кто прошёл сквозь страх и смерть и всё-таки вышел к свету.
Анна Петровна подошла сзади и осторожно коснулась моих плеч.
— Хороша, — сказала она тихо. — Очень хороша.
Я посмотрела на неё в зеркало.
— Осунулась. Я думала будет лучше.
— Живая, — ответила она. — А всё остальное поправимо.
От этих слов у меня вдруг сжалось горло. В них не было ни сентиментальности, ни утешения ради утешения. Просто правда. Я была жива. Аделаида была жива. Николаша бегал по дому так, что прислуга начинала молиться и ругаться одновременно уже с утра. Матвей ждал меня внизу.
Матвей стоял у подножия лестницы. Я увидела его раньше, чем он меня, и на мгновение остановилась. Он был в парадном сюртуке, строгий, подтянутый, с той особой собранностью, которая всегда выдавала в нём человека службы. Но стоило ему поднять голову, как всё это исчезло. Он смотрел на меня так, что я почти забыла о людях вокруг. В его взгляде не было удивления — он давно знал, что я приду к нему. Не было сомнения — он знал всё заранее. Но была такая нежность, такая глубокая благодарность и такое сдержанное счастье, что я вдруг поняла: для него этот день был не просто свадьбой. Это было доказательство того, что все его видения, все ожидания, вся длинная дорога к своей судьбе не обманули его.
Он поднялся мне навстречу на несколько ступеней и подал руку.
— Осторожно, — сказал он очень тихо.
— Левицкий уже поручил тебе смотреть, чтобы я не развалилась на части?
— Нет. Это я сам.
Я улыбнулась. Матвей поднёс мою руку к губам, задержал чуть дольше, чем следовало бы при гостях, и только потом позволил мне спуститься. Я чувствовала, как он старается не смотреть слишком тревожно, как удерживает себя от того, чтобы снова спросить, не устала ли я, не болит ли что, не лучше ли сесть. И именно эта сдержанность трогала меня едва ли не сильнее открытой заботы. Он понимал: сегодня мне нужно быть не пациенткой, не спасённой, не измученной участницей проклятого дела, а невестой. Его невестой.
В доме собрались только самые близкие. Анна Петровна, Николаша, Левицкий, несколько старых друзей семьи и те, без кого этот день был бы неполным. Я уже почти смирилась с мыслью, что большая часть наших сослуживцев не приедет: Победоносцев слишком ясно дал понять, что служба не прекращает существования даже ради чьей-то свадьбы.
Но сам Константин Петрович всё-таки приехал. Его появление вызвало короткое замешательство, потому что никто не ожидал увидеть здесь человека такого уровня. Однако он держался просто. Подошёл ко мне после церемонии, поклонился и несколько секунд смотрел так внимательно,
