мучительной смертью от рук отца, если бы он спросил ее мнение. Конечно, он никогда бы так не поступил, потому что не хотел, чтобы на ее руках была кровь.
— Позволь мне выковырять его чертовы яйца ложкой для мороженого, — прорычал Амо, указывая на ассортимент ножей, плоскогубцев и других инструментов для пыток, разложенных на маленьком деревянном столе.
Мой желудок скрутило от лужи крови под ним, и я отвела глаза. Я не такая, как папа и Амо. Я не такая, как мама. Я что-то между. Способна на определенную жестокость, если доведена до крайности, но не способна выполнить ее сама. Возможно, это слабость, но я больше не стремлюсь к совершенству.
Мерзкая улыбка промелькнула на лице Эрла при моем кратком проявлении нерешительности. Я сглотнула и расправила плечи, прежде чем направилась к столу и взяла нож. Ручка показалась мне незнакомой в ладони. Папа всегда следил за тем, чтобы я не держала в руках оружие. Моя защита задачей других. Я смирилась с этим, уверенная, что ничто не сможет тронуть меня, пока папа рядом. Но я поняла, что независимо от того, насколько сильны ваши защитники, ты должен быть способен выжить самостоятельно.
— Он будет страдать, но не от твоих рук, папа, — твердо сказала я, заставляя себя улыбнуться, и повернулась к Мэддоксу.
Его взгляд переместился с блестящего лезвия на мои глаза. Как всегда, мое сердце пропустило удар, когда я встретилась с ним взглядом. Это наш момент истины, момент, который докажет его преданность или положит конец тому, чему никогда не суждено было случиться. Я не была уверена, что мое сердце переживет последнее.
Эрл кивнул мне на ухо. Еще одна отметина, которую он оставил. Иногда я задавалась вопросом, что еще он сделал бы со мной, если бы Мэддокс не сообщил папе о моем местонахождении. Эрлу Уайту нравилось мучить меня, и не только потому, что я дочь своего отца.
— Ты можешь прикрыть свое испорченное ухо дорогими украшениями, но эта татуировка…
— Скоро будет покрыта красивой татуировкой, разработанная лучшим мастером в Штатах, — перебила я его.
Я не собиралась позволять ему заставлять меня чувствовать себя ничтожеством даже на секунду.
Он хмыкнул.
— Есть вещи, которые ты никогда не сможешь скрыть. Мы оставили свой след внутри тебя. Ты будешь бояться темноты до самой смерти.
Хотела бы я, чтобы он был не прав. Быть может, прошлая ночь была исключением, но я беспокоилась, что мне потребуется некоторое время, чтобы вновь чувствовать себя комфортно в темноте, не вздрагивать, когда кто-то стучался, и не оглядываться через плечо. Но в конце концов я преодолею это.
Я шагнула ближе к нему, мрачно улыбаясь.
— В моих жилах течет тьма. Я дочь своего отца, никогда не недооценивай меня, потому что я девушка. Быть девушкой не значит, что я слабая. И поверь мне, когда я говорю, что ничто из того, что ты сделал, не оставит шрама. Твое имя и семья будут надолго забыты, в то время как моя будет править Востоком и выслеживать каждого байкера, связанного с «Тартаром».
Я двинулась к Мэддоксу, следуя невидимому притяжению, которое почувствовала с самого первого момента, увидев его. Он не сводил с меня глаз. Он выглядел как человек, готовый умереть. Может, мне следует позволить ему. Моей семье полегчало бы, мне полегчало бы, если не принимать во внимание мое сердце, и, возможно, ему тоже полегчало бы, потому что я не была уверена, сможет ли он справиться с выбором, который я скоро ему предоставлю.
Я обошла его, пока не оказалась у него за спиной, и наклонилась, разрезая веревки. Папа и Амо качнулись вперед, но я покачала головой.
— Нет.
Они остановились, но я могла сказать, что оба были готовы броситься, если Мэддокс двинется не в ту сторону. Мэддокс был достаточно умен, чтобы оставить руки по бокам после того, как я освободила его от верёвок. Вернувшись к выходу, я встретилась с ним взглядом. Я видела вопросы в его голубых глазах.
Перевернув нож, я протянула ему рукоятку.
— Марси, — прорычал папа.
Я снова покачала головой. Это мой момент истины с Мэддоксом, определяющее решение в наших отношениях. Мне нужна правда, даже если она убьет меня.
— Мэддокс, — сказала я, наклоняясь к нему, несмотря на предупреждение отца. Он не мог понять связь, которую мы с Мэддоксом разделяли. — Возьми этот нож и убей своего дядю. Сделай это для меня.
Его голубые глаза не отрывались от моих, один из них был налит кровью. Его губы разбиты, а верхняя часть тела усеяна порезами и синяками, и это только начало, если я позволю.
— Убей своего дядю этим ножом. Заставь его истекать кровью. Сделай это для меня. Пусть он почувствует каждую унцию моей боли, пусть почувствует ее в десятикратном размере. Заставь его молить меня о пощаде, особенно о смерти. Сделай это, если любишь меня.
Любовь. Слово, которое я боялась произнести, слово, которое все еще разрывало пропасть в груди, которое мог закрыть только Мэддокс. Я почти не спала ночью, размышляя, смогу ли я, должна ли я взвалить на Мэддокса этот выбор, но это единственный вариант залечить некоторые раны, которые вскрыло похищение.
Я бы не позволила папе или Амо убить еще одного отца Мэддокса. Мне нужно, чтобы он сделал это. В этом мире не было места мужчине, который отрезал мне мочку уха и набил татуировку. Человеку, который убил бы меня и даже Мэддокса, потому что он был настолько ослеплен своей жаждой мести, что не мог остановиться, какой бы ни была цена.
Мэддокс не сводил с меня глаз, медленно вытягивая руки вперед. Они были перерезаны там, где он был связан, и он согнул пальцы, будто они затекли от неудобного положения, в которое их поместили. Секунды, казалось, тянулись мучительно медленно, пока он, наконец, не забрал нож из моей руки.
— Марси, — прорычал Амо, направляясь ко мне с обнаженным ножом, но я подняла ладонь, и он остановился как вкопанный.
Его замешательство было ощутимым, но как я могла объяснить то, что сама едва понимала?
— Отойди, — приказал мне папа.
Я не послушалась. Вместо этого я схватила Мэддокса за шею и резко поцеловала его, прежде чем прошептать ему в губы:
— Заставь его истекать кровью за то, что он сделал со мной.
Я сняла серьгу, напоминая ему, затем подняла волосы, показывая уродливую татуировку.
Мэддокс наклонился вперед, прижимаясь горячим поцелуем к татуировке.
— Ты действительно дочь своего отца, Белоснежка, и настоящая королева, если таковая когда-либо существовала. И если это
