– Благодарю вас, господа… Спасибо, спасибо. – Певица сдержанно улыбнулась, поклонилась, протянула руку для поцелуя нескольким подошедшим офицерам, а к потерявшему дар речи от счастья Мише Вересову подошла сама.
– Господин поручик, позвольте поздравить вас с днем ангела! Для меня большая честь петь для вас в этот день! У меня к вам есть просьба. Видите ли, здесь у нас две прекрасные гитары, но моя пианистка, вообразите, отбыла в Констанцу третьего дня! Некому играть! Не окажете ли честь?..
– Б-благодарю вас, Надин… – совсем растерялся Вересов, позабыв выпустить из рук пальцы певицы. – Но… право, не знаю, смогу ли… Я, чего доброго, испорчу все…
– О нет, ни в коем случае вам это не удастся! Очень простой аккомпанемент, тональность я назову!
Вересов покорно отправился к роялю, сел, но тотчас вскочил:
– Нет, что же это такое! Ведь я буду сидеть спиною к вам! И все пропущу! Ни за что! Имею право требовать, это все-таки мои именины…
– Господа!!! – воззвала Надин, и полдесятка попрыгавших с подоконников офицеров под руководством Инзовского развернули огромный беккеровский инструмент так стремительно, словно он был сделан из картона.
Сразу успокоившийся Вересов чинно уселся за рояль. Надин вполголоса объяснила аккомпанемент. Затем отошла к своим музыкантам и, повернувшись, кивнула в сторону полуприкрытой двери. И сейчас же оттуда быстрым легким шагом вышла загорелая до черноты юная цыганка с распущенными по плечам волосами, в красной юбке и белой кофте с широкими рукавами. Красные, в тон юбке, коралловые бусы свисали с шеи девушки чуть не до пояса, сквозь пушистые пряди волос блестели длинные серьги. Ее черные, живые, как у зверька, глаза метнулись по лицам гостей, и губы чуть дрогнули в улыбке, когда по рядам офицеров пронесся восхищенный ропот и к ногам цыганки полетел цветок чайной розы. Ловко нагнувшись, она подняла цветок, воткнула в волосы над ухом, благодарно блеснула зубами. Подошедшая Надин обняла подругу за талию, обе цыганки одновременно кивнули музыкантам, и в притихший зал поплыли медленные, завораживающие переборы струн. И два голоса, серебристое сопрано и грудное, неожиданно сильное контральто, переплелись в звуках пушкинского романса.
Мой голос, для тебя и ласковый и томный,Тревожит позднее молчанье ночи темной.Близ ложа моего печальная свечаГорит; мои стихи, сливаясь и журча,Текут, ручьи любви, текут, полны тобою…
Наступила мертвая тишина, в которой отчетливо прозвучало озадаченное «черт…» полковника Инзовского. Он решительно протолкался вперед и встал прямо перед певицами, не сводя недоверчивого взгляда с таборной цыганки. Мери (это была, конечно, она) улыбнулась полковнику, поправила кораллы на шее и взяла дыхание для второго куплета.
Во тьме твои глаза блистают предо мною,Мне улыбаются, и звуки слышу я…
– Мой друг, мой нежный друг… – звенел, рвался в окна, к тающему сиреневому небу, высокий и чистый голос Дины.
– Мой друг, мой нежный друг… – низко и страстно, переплетаясь с гитарными басами, вторило контральто Мери, и в черных влажных глазах певицы отражались, вздрагивая, огоньки свечей.
Слушатели, словно заколдованные, подходили все ближе, и вскоре обе артистки оказались в плотном кольце офицеров. Дамы остались сидеть, но и они слушали жадно, подавшись вперед, и у многих в пальцах уже были платочки.
– Люблю!.. – взлетела к потолку звенящая, полная истомы последняя нота Дины.
– Твоя… – ответил низкий, чуть не срывающийся в хрипоту, завораживающий голос Мери.
Вздрогнули и разом умолкли гитары. Растерянно и фальшиво пискнул опоздавший рояль. И после короткого молчания грянули аплодисменты.
– Браво, Надин! Браво, браво! – восхищенно кричали мужчины. Имени второй певицы никто не знал, но после того, как Владимир Бардин на весь зал воскликнул: «Браво, мадемуазель Мери!», дружный хор воодушевленно подхватил: – Мери, Мери! Надин! Ура-а-а!
Артистки с улыбками раскланялись. Бардина тут же окружила толпа мужчин.
– Так вы ее знаете, господин штабс-капитан? Эту черненькую цыганку? Кто она? Родственница Надин? Говорят, тут около города целый табор ее родни, эта малышка оттуда? Вы знакомы? Представьте и нас, сделайте одолжение!
Бардин с каменным лицом и прыгающими в глазах бешеными чертиками важно обещал после концерта представить новой певице всех желающих. Полковник Инзовский беззвучно смеялся, отвернувшись к окну. А Дина, не дожидаясь конца аплодисментов, снова кивнула музыкантам, и те, переглянувшись с улыбкой, взяли громкий, рассыпчатый аккорд плясовой.
– Шэл мэ-э-э вэ-эрсты!.. – звонко и весело, взмахнув руками так, словно собиралась обнять весь зал, начала Дина.
Широким кругом раздулась красная юбка плясуньи, упруго поднялись на крепких смуглых пальцах ноги – и Мери, чуть закинув голову, небрежно отбросив за спину охапку волос, вся затрепетав, как огонек свечи на сквозняке, пошла по кругу. Толпа офицеров, повинуясь жесту узкой ладошки, разом подалась назад, освобождая место на паркете. Раз! Два! Три! – ударила в пол босая пятка, танцовщица тряхнула головой, качнула серьгами, повела плечом – небрежно, чуть заметно, но по толпе мужчин пронесся восхищенный вздох. Взлетели крыльями рукава кофты, полоснула улыбка, дрогнули ресницы, чаще стала мелодия – и по паркету понеслись, застучали, мешаясь с аплодисментами зала, таборные подбивы.
Этой пляске предшествовал накануне страшный скандал на Черешневой улице.
– А я тебе говорю, бессовестная, что только после моей погибели ты выйдешь к ним босая! Что же такое! Никаких слов эта поганка не понимает!
– Диночка, но почему? Я ведь и раньше… уже сколько раз…
– Не понимаешь?! Дурочкой прикидываешься?! Это тебе не табор! И не рынок! И не в Москве у кого-нибудь на даче в «живых картинах»! Здесь знают, кто ты, «цыганкой Меришкой» уже не назовешься! Ты теперь, хочешь не хочешь, опять княжна Дадешкелиани! Какого черта, я спрашиваю, ты станешь позориться?!
– А я говорю – буду танцевать как хочу!!! – хлестнул через край кавказский темперамент «цыганки Меришки». – Мне удобно босой – и я пойду так! Или не пойду вовсе! Ты понимаешь, что в туфлях половины наших «примерчиков» не сделаешь как надо?!
– «Примерчиков»! Уже и нахваталась от подколесниц наших, тьфу! Кому тут нужны твои «примерчики», пляши им «венгерку», и на том спасибо будет!
– Не хочу «венгерку», я ее до сих пор толком не знаю! Я ее не плясала в хоре!
– Плясала!
– Нет, не плясала!
– Плясала, бесстыжая, хоть мне не ври! Я сама тебя ей учила!
– Стало быть, плохо учила, коли я ничего не помню! – продолжала бунтовать Мери. – Ты хочешь, чтобы я опозорила себя и тебя?! Споткнулась, села посреди выходки на пол и ноги задрала?!
