Таковой была достаточно распространенная после 1991 года точка зрения среди демократических кругов в России. Более того, считалось, что подобное понимание внешнеполитического положения России поможет борьбе против «старых устоев» в стране.
Модными стали заявления о том, что и авторам экономических реформ приходится действовать в условиях «послевоенной разрухи» вследствие того, что Россия потерпела поражение в холодной войне. Полемизируя с такими высказываниями, известный политолог Рой Медведев пишет: «Наследство холодной войны нельзя сравнить с последствиями гражданской или Отечественной войны. Экономика СССР и России к концу холодной войны не была разрушена, и ее можно было разумно перевести на рельсы мирного производства… Разрушение экономики явилось не столько результатом холодной войны, сколько следствием ошибочной политики радикальных реформаторов. Можно при этом отметить, что даже в годы Отечественной войны инфляция никогда не достигала уровня 1993–1994 годов, а падение производства в стране в 1993–1994 годах было гораздо большим, чем в 1943–1944 годах»[24].
«Пораженческая линия» ни во внутренней, ни во внешней политике не могла способствовать и не способствовала необходимому отмежеванию от той действительно неприемлемой части наследства, которая досталась России от Советского Союза, именно части, а не всего наследства. Борьба за демократизацию общественной жизни, за реформы могла быть тем более успешной, чем в меньшей степени мы бы уверяли себя и всех вокруг, что «у них» абсолютно все гармонично, устойчиво и справедливо и нам, дескать, просто нужно следовать «их примеру», а в результате идти за ними в их политике.
Такая констатация никоим образом не противоречит тому действительному факту, что после окончания холодной войны Советский Союз перестал существовать как сверхдержава. Формально возникла ситуация, при которой можно говорить о том, что на международной арене осталась одна супердержава. Но лишь формально. Следует четко представлять, что само понятие «супердержава» было атрибутом холодной войны. Никто не может спорить против того, что в постконфронтационном периоде США – самое могущественное государство в военном, экономическо-финансовом отношении. Но не та держава, которая, как и в предыдущий период, призвана возглавлять или подчинять себе других.
Неправомерно идентифицировать действительно мощные Соединенные Штаты с единственным в мироустройстве центром, вокруг и по указке которого формируются все сколько-нибудь значимые процессы и события на международной арене.
При таком подходе полностью игнорируется магистральная тенденция перехода от конфронтационного двухполюсного к многополярному миру, которая вообще-то проявилась еще задолго до окончания холодной войны в виде неравномерности экономического развития различных частей земного шара, но «глушилась» с двух сторон требованиями и закономерностями обоюдного противоборства.
Между тем после окончания холодной войны резко ослабли центростремительные силы, притягивающие в прошлом значительную часть остального мира к каждой из двух сверхдержав. Вслед за распадом Варшавского договора, а затем и СССР страны Центральной и Восточной Европы перестали ориентироваться на Россию, выступившую в качестве преемницы Советского Союза. Основательно ослабли связи России и с суверенными странами СНГ – бывшими частями практически унитарного СССР. Одновременно подобные тенденции – правда, не в такой степени – начали развиваться и по отношению к США. Большую, чем прежде, самостоятельность стали проявлять страны Западной Европы, переставшие зависеть от американского «ядерного зонта». На фоне быстро расширяющихся позиций Японии в мире ослабевают узы ее военно-политической зависимости от Соединенных Штатов.
Характерно, что происходит процесс укрепления самостоятельности и тех стран, которые как бы оставались вне двухполюсной конфронтации или, во всяком случае, не примыкали ни к одной из сверхдержав. В первую очередь этот вывод справедлив в отношении Китая, который быстро наращивает свой экономический потенциал. Этот вывод подкрепляется и реальной практикой по созданию региональных интеграционных союзов в Азиатско-Тихоокеанском регионе, Латинской Америке.
Вместе с тем необоснованными оказались прогнозы, согласно которым окончание лобовой конфронтации, конец идеологического противостояния чуть ли не перечеркивают противоречия, в том числе геополитические, военно-политические, между государствами, ранее принадлежавшими к двум противоположным мировым системам. В то же время самым негативным образом продолжает сказываться инерционность политического мышления. Стереотипы, укоренившиеся за 40 лет холодной войны в сознании нескольких поколений государственных деятелей, пока не исчезли вместе с демонтажем стратегических ракет и уничтожением тысяч танков.
В силу своих убеждений никогда и ни при каких обстоятельствах не чернил предшественников. Не собираюсь этого делать и сейчас. Но для лучшего понимания настроя в руководстве МИДа начала 90-х годов приведу пересказ беседы министра иностранных дел России с экс-президентом США и комментарии последнего, о чем поведал американский политолог, президент Центра Никсона за мир и свободу Дм. Саймс: «Никсон попросил Козырева очертить для него интересы новой России. И Козырев ему сказал: «Вы знаете, господин президент (он обращался к Никсону, как обращаются в Америке к президенту, отслужившему свой срок), что одна из проблем Советского Союза состояла в том, что мы слишком как бы заклинились на национальных интересах. И теперь мы больше думаем об общечеловеческих ценностях. Но если у вас есть какие-то идеи и вы можете нам подсказать, как определить наши национальные интересы, то я буду вам очень благодарен».
Никсон, почувствовавший себя «не очень комфортно», уже в машине наедине с Саймсом спросил его мнение об услышанном.
«Российский министр, – ответил Саймс, – человек, благожелательно относящийся к Соединенным Штатам, но я не уверен, насколько он понимает характер и интересы той державы, которую представляет, и это на каком-то этапе может привести к взаимным проблемам».
«Когда я был вице-президентом, а затем президентом, – отреагировал Никсон, – хотел, чтобы все знали, что я «сукин сын» и во имя американских интересов буду драться изо всех сил. Киссинджер был такой «сукин сын», что я еще мог у него поучиться. А этот, – продолжал Никсон, – когда Советский Союз только что распался, когда новую Россию нужно защищать и укреплять, хочет всем показать, какой он замечательный, приятный человек»[25].
