заговорил уже ровным и даже почти сонным голосом: видимо, привычные действия помогли ему успокоиться.
— До выхода в эфир пять… четыре… три… два… В эфире!
Я ободряюще кивнул Елизавете, она тряхнула головой, поправляя сбившийся локон, и, улыбнувшись, взглянула прямо в камеру.
А я сделал шаг назад, скрестил на груди руки и облокотился на стену, наблюдая за выступлением, которому суждено стать по-настоящему историческим событием вне зависимости от достигнутого результата… Впрочем, я был склонен рассчитывать на положительный.
Инача зачем мы вообще все это затевали?
Глава 25
— Граждане Российской Империи, — начала Елизавета тихим, но решительным голосом, глядя прямо в камеру.
Ее ангельское личико, обрамленное локонами светлых волос, резко контрастировало с штурмовым комбинезоном и армейской разгрузкой — но так получилось даже лучше. Сразу было видно: в кадре не кисейная барышня, которая не может надеть платье без десятка фрейлин, а человек действия.
Эх, нужно было ей еще кобуру на пояс нацепить — тогда бы электорат вообще лег в экстазе… Впрочем, и так хорошо. Особенно учитывая, что вышло это можно сказать случайно, без гримеров, костюмеров и политтехнологов. Племянница выглядела настоящей — и ей хотелось верить.
— Граждане Российской Империи! — повторила Елизавета уже тверже. — Сегодня я обращаюсь к вам не как символ, не как воспоминание из прошлого и не как инструмент политической игры. Я обращаюсь как человек. Как наследница. Как дочь.
— Государыня. Наша…
Я так и не понял, ерничает Поплавский — или в кои то веки говорит серьезно. Камбулат, видимо, сообразил — и без лишних разговоров зарядил товарищу локтем в бок.
— Меня зовут Елизавета Александровна Романова. Я — дочь Императора. И я — единственная, кто остался в живых после трагедии, которая унесла жизнь отца и всей моей семьи.
— Аудитория — двадцать миллионов человек и растет, — прошелестел в наушнике голос Корфа.
Я улыбнулся. Ну еще бы! В прайм-тайм вышли. Люди собирались смотреть вечерние новости, а получили… Нечто гораздо более интересное. И судьбоносное.
— Те, кто сегодня именует себя вашими покровителями, строят свою власть на крови. Они не избраны. Они не защищают народ. Они сеют хаос и разрушение, — Елизавета сделала эффектную паузу и продолжила: — Они убили моего отца. Они пытались убить меня. И все это время мне приходилось молчать. Я скрывалась. Я ждала, что правда сама найдет дорогу к свету. Но сегодня я понимаю: пришла пора говорить!
Голос Елизаветы зазвенел, наливаясь силой Дара, а глаза сверкнули. Даже мне на какой-то миг стало не по себе. Сложно было даже представить, что ощущали те, кто смотрит на нее с той стороны камеры.
— Я — законный наследник престола Российской Империи. Я не прошу вашего признания. Я заявляю свое право. Я вернулась не за местью. Я вернулась за правдой. За справедливостью. За будущим, которое снова принадлежит нам!
— Сорок миллионов, трансляцию рестримят зарубежные каналы. Сорок четыре!
В голосе Корфа читался плохо скрываемый восторг. Еще бы! Оказаться причастным к событию такого масштаба… Я уже бывал в самом центре подобного, но даже у меня то и дело пробегал мороз по коже. А Елизавета, тем временем, продолжала.
— Вы уже слышали тех, кто называет себя «временными спасителями». Кто говорит, что страна устала от тревог и ищет стабильности. Кто изображает скромность, стоя по колено в крови, и обещает вам реформы, сохраняя у власти старую ложь. Они говорят: Мы не политики, мы — опыт. Я отвечаю: Вы — прошлое. Я — будущее! — Елизавета тряхнула головой, рассыпая по плечам светлые локоны. — Они говорят: Всё должно решаться тихо, за закрытыми дверями, совещаниями и компромиссами. А я говорю: Пора открыть эти двери. И впустить в страну воздух! Они спрашивают, готова ли Россия стать частью европейского сообщества, но забывают задать главный вопрос: Готова ли Россия снова стать собо?
На этом моменте я едва сдержался, готовый разразиться аплодисментами. Мы не репетировали речь, она шла от самого сердца Елизавета, это был голос ее крови. Истинное наследие Романовых, которое не смогли бы отобрать, даже лишив ее титула и остатков власти.
И я в очередной раз убедился, что сделал правильный выбор.
Не завидую Мещерскому и прочим марионеткам и кукловодам. Как говорится, мы несем добро и справедливость, и да захлебнутся кровью те, кто усомнится в нашем миролюбии, ибо милосердие наше беспощадно…
Голос Елизаветы, тем временем, уже не звенел — он гремел эхом переполняющей девушку Силы, разносясь даже по звукоизолированной студии.
— Я не позволю тем, кто прячется за масками союзников, разорвать мою страну на куски под предлогом заботы. Я не позволю подставным правителям диктовать нам курс, — продолжила Елизавета. — Ни один иностранный монарх, ни одна компромиссная фигура, согласованная в кабинетах за границей, не будет править здесь — потому что эта земля принадлежит нам. И никто не вправе указывать, кому на ней жить! Я не несу с собой войну. Я не призываю к мятежу. Но я не уступлю! Я пришла, чтобы вернуть то, что было отнято. И я это верну! — Елизавета опустила голову и закончила уже почти шепотом: — Во имя памяти моего отца. Во имя моей семьи. Во имя моего народа. Во имя всех, кто верит, что правда — ещё не забытое слово.
— Счетчики сдохли, — пробормотал Корф. — Но это уже не важно. Во всех новостях, во всех сетевых трансляциях одно и тоже. Нас смотрит весь мир!
— Что там у группы два? — поинтересовался я, возвращая товарища к реальностию
— На позициях. Ждут сигнала. Готовы к штурму.
— Хорошо. Ждите команду.
Елизавета, тем временем, сделала короткую паузу, посмотрела в камеру полными грусти глазами и заговорила снова. Уже негромко, но все так же выразительно.
— Я не питаю иллюзий. Я знаю, что мой голос опасен для тех, кто сегодня правит из тени. Для тех, кто боится правды сильнее, чем любого врага. Они называют себя хранителями порядка. Говорят о законе, о стабильности. Но их закон — это страх. Их порядок — это тюрьма. — Елизавета сдвинула брови. — Им мало убить императора. Им мало окрасить в черное мой дом, мое имя, мою судьбу. Теперь они затыкают рот каждому, кто осмелился говорить вслух, что трон пуст — и что они лишь временные узурпаторы, заполнившие вакуум власти. Они боятся. Боятся тех, кто служит не им — а
