залив, где пахло прогретым солнцем песком, водорослями, шиповником и восковником. Больше всего же художников привлекал солнечный свет – лучший в мире.
Впрочем, у буколической репутации Провинстауна, как города тихой красоты и социальной терпимости, была своя мрачная оборотная сторона. В начале 20-х годов ку-клукс-клановцы зажгли крест перед католической церковью Святого Петра, потому что в городе спокойно принимали иммигрантов. Какая ирония судьбы: ведь США – это страна иммигрантов. Тем не менее раздраженное меньшинство решило наглядно продемонстрировать свой гнев и ненависть. К счастью, город поднялся, чтобы защитить церковь и португальских иммигрантов. Ку-клукс-клановцам пришлось покинуть город в поисках более ксенофобских мест.
В те дни вдоль берега выстроилось более шестидесяти узких деревянных причалов. И тогда, и теперь глубоководное рыболовство считается одним из самых опасных в мире занятий. Когда рыбаки, проведя в море несколько месяцев, возвращались домой с уловом, они опускались на колени, целовали доски причалов и благодарили Бога, что тот позволил им в очередной раз вернуться из суровой Атлантики целыми и невредимыми.
К 1960-м годам Провинстаун открыли не только художники. Норман Мейлер[142] говорил Джекки Кеннеди, что это «Дикий Запад на Востоке». С Дня поминовения (30 мая) до Дня труда (первый понедельник сентября) две главных дороги города, давно уже замощенных, кишели велосипедами, «Фольксвагенами-Жуками» с пацифистскими знаками на задних стеклах, «Харлеями» с татуированными мотоциклистами в кожаных жилетах и зеленых армейских касках времен Второй мировой войны. Вдоль пляжей выстраивались семейные караваны с привязанными на крыше полосатыми шезлонгами. Все направлялись к концу причала Макмиллана или на пляж. Сувенирные магазинчики, магазины, торгующие кожей, дешевыми леденцами и пляжными зонтиками, постепенно вытеснили рыбные лавки, португальские пекарни и пыльные букинистические магазины. На Коммершиал-стрит пахло жженым сахаром, повсюду продавались засахаренные яблоки. Пахло жареными моллюсками и колбасками. Пахло маслом для загара и застарелым потом. Когда мимо на велосипеде проносилась девушка в бикини или минивэн с подростками, в воздухе пахло пачули и марихуаной.
На улицах можно было услышать первый хит The Beatles «Love Me Do». Хиппи в брюках-клеш и кожаных сандалиях танцевали на улицах. Тайные гомосексуалисты, не вписывающиеся в пуританский мейнстрим Америки, наконец-то смогли выйти из тени и обрести новую, восхитительную свободу. Для многих Провинстаун стал убежищем от невежества и ограниченности, с какими молодые мужчины традиционной ориентации относились к геям. Даже популярный ведущий теленовостей Майк Уоллес в 1967 году предупреждал, что на улице с вами может познакомиться мужчина «вполне нормального вида», но лишь для того, чтобы превратить вас в гомосексуалиста[143]. Но в Провинстауне все причудливое и эксцентричное приветствовалось, а не преследовалось. До того, как эпидемия СПИДа сократила численность гей-сообщества чуть ли не в десять раз, оставалось еще двадцать лет. В те времена незащищенный секс грозил лишь похмельем да уколом пенициллина. Как бы местные жители ни сопротивлялись этому наплыву, в Провинстаун хлынули старые и молодые, белые и черные, художники и артисты, хиппи и гомосексуалисты. Они навсегда изменили этот город.
В отличие от других приморских курортов, в Провинстауне исторически не было четкой социальной грани между местными и отдыхающими. В богемной атмосфере все классы, в буквальном смысле слова, сидели за одним столом. Местную официантку, которая обслуживала вас за обедом, вечером можно было увидеть на вечеринке у Теннесси Уильямса. Люди в стильной и дорогой одежде и работяги во фланелевых рубашках и заляпанных грязью джинсах плечом к плечу сидели в баре «Атлантик-Хаус», когда там начинался счастливый час.
По этим улицам и рыскал Тони Коста. Он в полной мере наслаждался богемной атмосферой Провинстауна. Здесь можно было встретить и Дивайн во всем своем блеске трансвестита, и стареющую Джуди Гарленд. Геи фланировали по Коммершиал-стрит в купальных костюмах от «Спидо», женщины носили «щекотки» – юбки, настолько короткие, что можно было увидеть лобок. Тони часто бывал на «Скамьях» возле ратуши – излюбленном месте встречи местных подростков, где можно было легко раздобыть наркотики или перепихнуться по-быстрому – и все это буквально в двух шагах от начальной школы и полицейского участка, расположившегося в подвале старой ратуши. По улицам и пляжам на мотоцикле раскатывал Прескотт Таунсенд, бостонский брамин, один из первых гей-активистов Америки. Он распространял материалы по защите прав гомосексуалистов, а в его доме молодые бродяги могли переночевать всего за тридцать пять центов. И еще здесь полно было художников, писателей и артистов. Днем они чистили рыбу и мыли посуду, чтобы вечером было чем заплатить за спиртное или дозу ЛСД. Когда денег на спиртное не хватало, они отправлялись в «Пиггис» или «Атлантик-Хаус» и дожидались, когда люди пойдут танцевать. Тогда они присаживались за освободившиеся столики, допивали чужое пиво и доедали надкушенные гамбургеры.
Тони отлично вписывался в эту атмосферу – он был похож на всех эти людей, бегущих от мира. По вечерам он часто ужинал у матери и оставлял ей одежду для стирки. Но больше всего ему хотелось одиночества и тишины. И он бродил по дюнам, порой всю ночь напролет, наслаждаясь редкими моментами тишины и покоя.
Глава 15
Тони
Тони Коста считал себя не просто интеллектуалом, а сверхчеловеком. Он бывал в публичной библиотеке так часто, что библиотекарша, Элис Джозеф, знала его по имени и откладывала книги, которые, как ей казалось, могут ему понравиться. Он интересовался законами, психологией, восточными религиями, а также таксидермией и анатомией.
Они часто сидели и разговаривали о книгах и текущих событиях. Тони обладал массой знаний в разных областях. Он часто похвалялся, что будет врачом – ведь он понял, как «легко» делать операции, удалять аппендикс или делать аборт. Он твердо решил «самосовершенствоваться». Элис видела, как он выписывает в блокнот сложные слова и их варианты. Блокнот Тони всегда носил с собой, чтобы воспользоваться этими выражениями при случае. Пухлой, несимпатичной Элис льстил такой интерес вежливого молодого человека. Но он часто приходил с приятелями – а вот им лучше было держаться подальше от библиотеки. Они были слишком шумными, слишком грубыми, а зачастую и слишком немытыми. Ей всегда казалось, что книги, которых они касались, нужно проверить на наличие пятен и вырванных страниц. Приятели Тони всегда были моложе его, и это ее беспокоило. Он раздавал им жевательную резинку, словно они были его детьми. Казалось, он готовит их к чему-то. Элис слышала, как кто-то из мальчишек называл Тони лордом Антоном или сэром, и это ее тоже беспокоило. Друг друга мальчишки называли кличками: Снеговик, Сорняк, Ромул, Солнечник, Ботинок, Пушок, Спид, Палец, Тортик, Пузырь, Табак, Снег. Эти клички напоминали Элис о наркотиках. Она смотрела, как
