чувствовать себя взрослым.
После работы Тони часто ехал на велосипеде в центр города, останавливался возле аптеки «Адамс» на Коммершиал-стрит, чтобы выпить чаю. Он по-прежнему любил пить чай с печеньем, прислушиваясь к сплетням официанток. От чая боль в желудке немного проходила. Усевшись на высокий стул, он заметил стройную молодую девушку с длинными каштановыми волосами. Она убирала флаконы-пробники и закрывала стойку косметики. Девушка была похожа на Авис, только посимпатичнее. У нее были ровные белые зубы и красивые глаза – Тони с двадцати футов разглядел эти ярко-зеленые глаза. Он наклонился вперед и шепнул официантке Этель Росс:
– Этель, а кто это?
Этель повернула голову.
– Кристина Галлант, новенькая. Она из Фолл-Ривер. – Этель усмехнулась. – Но будь осторожен, Тони. Мы слышали, что она крутит роман с Раулем Маттой.
Этель подлила Тони чаю, а тот улыбнулся и сказал:
– Ну, с Раулем-то я справлюсь.
– Разумеется, Тони.
Этель покачала головой и занялась своими делами.
Кристина Галлант была очаровательной девятнадцатилетней девушкой из некогда процветающего городка на юго-востоке Массачусетса, славившегося своими наркотиками, переработкой хлопка и рыбаками-сезонниками, которые еле-еле сводили концы с концами, добывая рыбу и морепродукты. Кристина окончила старшую школу, бросила Фолл-Ривер и в поисках летней работы перебралась в Провинстаун. Ее отношения с Маттой складывались весьма бурно. Рауль Матта, мрачный, красивый парень, был женат. Говорили, что он поколачивает и жену, и Кристину. Доктор Каллис лечил его от сифилиса. Он говорил, что Матта «трахает все, что движется». Друзья Тони и Кристины говорили, что Матта заставил девушку сделать аборт, когда та забеременела от него. Хотя в шестидесятых аборты были под запретом, процедуру выполнил один из приятелей Матты. У Кристины открылось такое кровотечение, что она чуть не умерла. Даже если слухи были справедливы лишь отчасти, о таком романе вряд ли стали бы писать в книжках.
Тони наблюдал, как Кристина убирает последние флаконы и протирает стойку белой тряпочкой. Закончив, она ушла в заднюю комнату, где работники оставляли верхнюю одежду. Ему показалось, что она – «самая красивая девушка на свете», а «глаза ее горели внутренним огнем»[148].
Через несколько дней Тони прогуливался по Коммершиал-стрит и заметил, как Кристина входит в книжный магазин Молли Мэлоун. Он тут же перешел улицу и вошел в магазин следом за ней. Оглядевшись, он увидел, что она стоит у стеллажа, изучая корешки книг. Тони сделал вид, что тоже ищет какую-то книгу. Он подошел к ней поближе и словно случайно задел ее боком.
– О, простите! – извинилась Кристина, отступая.
– Что вы, это моя вина, – Тони протянул руку. – Я Тони Коста. Ты здесь недавно? Раньше я не видел тебя в нашем городе.
Девушка пожала ему руку:
– Привет, я Кристина. Я недавно приехала, чтобы поработать летом.
– Классно! А я живу здесь всю жизнь. Если захочешь, я устрою тебе экскурсию, – ослепительно улыбаясь, предложил Тони.
Они немного поболтали, потом Кристина сказала, что ей нужно возвращаться на работу.
– Увидимся, – сказала она.
– Непременно, – кивнул Тони. – Ты непременно меня еще увидишь.
Когда у Тони не было работы или он просто прогуливал, он шел по Коммершиал-стрит, а потом уходил к маяку Лонг-Пойнт, что в пяти милях от мотеля. Он шел, опустив голову и засунув руки в карманы, не обращая внимания на летнюю суету города. Однажды, когда он вот так шел, ему сунули флаер.
– Съешь, прочитай и приходи! – произнес громкий, звонкий женский голос.
Тони поднял глаза. Перед ним стояли двое, женщина и еще кто-то (Тони не понял, парень это или девушка). На них были причудливые костюмы с перьями. Под густым макияжем разобрать пол было просто невозможно. Если бы Тони представился, то мог бы встретиться с Джоном Уотерсом и Мэри Вивиан Пирс – это они рекламировали свой последний фильм «Съешь свой макияж». Потом женщина, одетая как Джин Харлоу, протянула ему сладкую губную помаду.
– Просто приходи! – повторила она и засмеялась.
Странная парочка побрела дальше.
Тони смотрел им вслед и думал, как думали многие местные жители в конце шестидесятых: «Вот ведь парочка кретинов!» Но эта парочка была безобидной. Гораздо больше разозлил Тони мужик, который пристал к нему на пляже. Мужик разъезжал на мотоцикле в одних стрингах и раздавал журналы с гомосексуальной порнографией. Тони с облегчением понял, что мужик раздает свои журналы всем на пляже, а не только ему.
Когда марихуана выросла и можно было собирать урожай, Тони взял в свой «лесной сад» Маршу, одну из своих поклонниц. Марше нравились и Тони, и Авис. Она периодически приходила присматривать за их детьми. Тони сказал, что любит ходить в лес с кем-нибудь, потому что в одиночку ему «жутковато». Помимо трубки и спичек, он прихватил с собой лук и стрелы. Если Марше и показалось странным, что человек берет с собой лук и стрелы, чтобы покурить марихуану, то ни полиции, ни Кори Деверо она об этом впоследствии не говорила[149]. Марша шла впереди и вдруг почувствовала, как что-то с глухим стуком ударило ее в спину. Оглянувшись, она увидела на земле стрелу. Тони подбежал, извинился за «случайный» выстрел, сказал, что он целился куда-то, но стрела срикошетила о дерево и ударила ее в спину по ошибке. Он предложил отвести Маршу к доктору Хиберту, но она отказалась и ушла домой. Ей достаточно было Тони Косты на сегодня.
Глава 19
Лайза
Мама оказалась права: тетя больше не звала нас в свой мотель на лето. Мама злилась, но мириться не собиралась. Каждый вечер после ужина она просматривала объявления о работе, накачиваясь ромом с колой. Она часами сидела на кухне, выбирая работу на лето. Несмотря ни на что, она хотела найти работу, чтобы снова провести лето в Кейп-Коде. Я окончила второй класс и страшно гордилась умением читать. Я помогала ей просматривать объявления, чтобы загладить свою вину – ведь это из-за меня ее уволили из «Королевского кучера». Мама быстро нашла работу. Как только занятия в школе кончились, мы собрались и покатили по трассе 3. Мама громко подпевала радио. На сей раз она нашла работу официантки коктейлей в баре «Уэкуассетт Инн» в Харвиче, в тридцати милях южнее Провинстауна.
Мы перебрались в другое место, но поток маминых обожателей не иссяк. Я стала оценивать их по шкале от одного до десяти. Тем летом за мамой ухаживал маленький еврей, который весь вечер просидел в баре и оставил ей пятьсот долларов на чай за «потрясающее обслуживание» (по моей шкале, за одни лишь чаевые он заслужил пятерку). Еще был громогласный, толстый,
