звука, но закричала Луиза. Мама нажала на тормоза. Все выскочили и бросились ко мне. На мне был только купальник. Гравий впился в голый живот, руки и ноги.
– С ней все в порядке, – сказала мама. – Нужно ее лишь помыть.
Оглянувшись, она заметила за изгородью бассейн.
– Пошли, сполоснешься в бассейне.
Хлорка всегда разъедала мне глаза, и я замешкалась.
– Ну же, Лайза! Нам нужно ехать, – приговаривала мама, таща меня за собой. Потом она наклонилась и прошипела мне прямо в ухо:
– Ты и без того причинила нам массу неприятностей.
Мы подошли к бассейну.
– Хорошо, что ты в купальнике. Лезь в воду.
Я медленно спустилась по лесенке. Ссадины и царапины страшно защипало. На последней ступеньке я замешкалась, но мама сурово повторила:
– Окунайся!
Я окунулась по шейку, не выпуская бортика. Ссадины на теле горели огнем. Я закусила губу, чтобы не заплакать. Если я заплачу, мама разозлится еще больше.
– Давай же, смывай песок и гравий! Нам пора ехать, – приказала мама, закуривая сигарету.
Я изобразила, что смываю крошки с рук и живота, но тереть сильнее было слишком больно. Поэтому большая часть мелких камешков так и осталась на коже. Кто-то нашел мне полотенце, я завернулась в него и пошагала назад к машине. Пока мы усаживались, все молчали. На сей раз мама захлопнула мою дверцу и закрыла машину на замки, прежде чем тронуться с места.
Почти всю дорогу до дома мы молчали. Я съежилась на заднем сиденье, за тетей. Весь день я смотрела на дорожные знаки, а всю ночь на дорожные фонари. Я так расчесала руки и ноги, что они начали кровоточить.
Через несколько дней Джоан позвонила маме и сказала, что не хочет, чтобы я играла с Гейл и Джеффом и «показывала им то, чего видеть не следует».
– Довольна?! – рявкнула мама, положив трубку. – Я теперь и работу потеряю из-за тебя. Она не хочет, чтобы ты играла с ее детьми! Она хочет защитить их от тебя! Превосходно! Просто превосходно!
Ей нужно сказать это тем письмам от Тома, что лежат под ее кроватью. Но я промолчала. Я чувствовала, как меня заливают горячие волны стыда. Перед собой я видела искаженное отвращением мамино лицо. Она ненавидела меня, свою дочь. Наверное, со мной что-то не так. Я плохая. Как можно быть такой отвратительной?!
Глава 18
Тони
Улицы Провинстауна стали заполняться молодыми людьми, которые искали летнюю работу в кафе и мотелях. Хиппи пытались найти дешевые (а лучше бесплатные) места, чтобы обосноваться на лето. Хозяева магазинчиков заказывали туристические сувениры и пляжные товары. Отели и мотели открывали двери и окна, смахивали пыль и развешивали объявления о свободных местах. Дочери Тони и Авис, Николь, исполнилось три месяца. Авис точно знала, когда была зачата девочка, потому что после изнасилования в августе они с Тони больше не занимались сексом. Николь стала их последним ребенком. Теперь у них на руках были двое малышей и младенец, а Тони никак не мог найти стабильную работу. У них не было ни денег, ни семьи. Авис дошла до крайности и снова выгнала его из квартиры. В таком отце для детей не было никакого прока.
Тони собрал вещички и принялся кочевать от одного приятеля к другому. Его сводный брат, Винни, только что вернулся из армии (его призвали два года назад). Они вместе коротали дни на диване Сесилии, ничего не делая[145]. Начиналось «лето любви», и Тони в полной мере использовал доступных женщин и еще более доступные наркотики. Каллис прописал ему антидепрессанты, но он начал принимать и более тяжелые наркотики, в том числе и ЛСД. В июне вышла песня «White Rabbit» – она сразу стала гимном. Куда бы Тони с приятелями ни закатился, везде звучала эта песня.
Когда стало по-настоящему тепло, Тони решил посадить в своем «саду» в лесу Труро близ «тропы любовников», где они с Авис когда-то занимались запретным сексом, несколько кустов марихуаны. Когда проклюнулись первые ростки, Тони стал приводить сюда своих юных друзей, которые смотрели на него с восхищением, какого Авис больше не испытывала. Кроме того, здесь он хранил запас наркотиков. Свита подростков, запас таблеток и марихуана помогали ему бороться с усиливающимся чувством неполноценности. Окружив себя юнцами, которые боготворили своего героя, он чувствовал себя сильным, уверенным и, конечно же, более умным.
В конце концов, Тони наскучило кочевать по диванам, и он постучал в дверь кабинета Джоан Беккер в «Королевском кучере», чтобы поинтересоваться насчет работы. В отличие от других, Джоан была вполне удовлетворена работой Тони. Она предложила ему полную занятость и жилье в крыле для персонала. Тем же днем Тони перебрался в небольшой деревянный коттедж на краю мотельной парковки.
Найдя жилье, Тони завалил стол в комнате книгами по криминальной психологии, буддизму, трансцендентальной медитации и психоневрозам. Он продолжал анализировать истоки своих мрачных демонов. С типичной самоуверенностью он считал, что сможет исцелиться самостоятельно. Но сколько бы книг он ни читал и ни перечитывал, покоя они ему не приносили. Он продолжал поглощать огромное количество разнообразных препаратов. Несмотря на работу в мотеле, он большую часть дня проводил на «Скамьях» или в дюнах. Желудок его превратился в котел с кислотой, он похудел на пять килограммов и теперь весил около восьмидесяти. Уретрит у него тоже так и не прошел.
Каждое утро он просыпался и приветствовал свое отражение в зеркале в ванной: «Доброе утро, чертов мир»[146]. Подобно герою уайльдовского «Портрета Дориана Грея», ему становилось все труднее смотреть в зеркало – он не узнавал себя в отражении. Он начал видеть «Его», свое зловещее альтер эго[147].
Джоан Беккер, не зная о состоянии Тони, каждое утро отправляла в коттедж своего семилетнего сына Джеффа, чтобы тот разбудил Тони и напомнил о работе. Иногда Джеффу приходилось стучать и кричать минут пять-десять, прежде чем Тони появлялся. В прошлом году Тони был кумиром Лайзы, теперь же он стал героем юного Джеффа. Мальчик впитывал каждое его слово и хвостом ходил за ним по мотелю, когда тот что-то чинил. И на свалку в гостиничном пикапе он тоже с ним ездил. Но настроение Тони ухудшалось. Если раньше он был веселым сантехником, то теперь все больше жаловался на тех, кто его не понимает. Его раздражало, что он не может устроить себе чертов перерыв. Джефф никогда не слышал этого слова, и ругательства Тони его смущали. Но все равно он оставался для мальчика героем. А разговоры Тони позволяли Джеффу
